Холчев

-Пошт! Пошт! Поберегись! – кричали носильщики, катя перед собой
тележки с чемоданами, баулами, корзинами и прочим багажом.
Только что прибыл поезд из Ферганы, и пассажиры толпами вываливались из вагонов на главный перрон Ташкентского вокзала.
Зелёные вагоны с узкими дверями имели усталый вид и казалось, что они были рады, наконец, отдохнуть от непрерывного бега.
Было очень жарко. Хотя местное время только – только перевалило за полдень, жара успела набрать свою силу и безжалостно палила сверху на выходящих из вагонов.
Паровоз «Судак» тяжело дышал, добавляя в, и так еле сносную жару, жар своего тела.
Стояла беспощадная «чилля» -сорок дней максимально жаркой погоды.
Молодой диакон, в одном подряснике, по случаю жары, жался ближе к зданию вокзала, пытаясь хоть как – то уловить край его тени. Но это не мешало ему внимательно вглядываться в толпу прибывших.
И только тогда, когда основная масса людей покинула перрон, он заметил тех, за кем он сюда пришёл.
Одними из последних, из пятого вагона выходили четыре человека: один пожилой уже мужчина и три женщины, примерно одного с ним возраста. Правда, одна из них была, всё -таки постарше двух других.
Он ринулся им навстречу, что было своевременно: одна из женщин еле тащила свой потрёпанный чемодан.
Он подхватил её чемодан, поставил на асфальт перрона, и теперь обратился к приезжим:
-Здравствуйте! -меня владыка благословил встретить Вас! – сказал он, склоняясь под благословение.
Приехавший священник с чувством благословил молодого диакона.
Три женщины, при этом, стояли поодаль от мужчин. Несмотря на жару они все были по -церковному покрыты косынками.
Я Вам, мои читатели и читательницы, постепенно расскажу о каждой из них, потому – что они играют большую роль в жизни отца Бориса, с которым они приехали их Ферганы.
Давайте, пока они медленно, оглядываясь по сторонам, направляются на привокзальную площадь, я опишу внешний вид главного героя этого повествования. Звали его, как я уже упомянул – отец Борис. [в миру — Борис Васильевич Холчев; 1895–1971]
Он был одет, так же, как и диакон в подрясник, достаточно потрёпанный и истёртый в некоторых местах. Волосы — чёрные, густые, когда он склонялся к человеку на исповеди, его пряди падали на аналой; черты лица мягкие, с выраженной добротой. Особенно запоминались добрые карие глаза, в которых светилась душевная теплота и искренность.
-
-Да! — это не Фергана! -сказал отец Борис, оглядывая привокзальную площадь. -Давненько я тут не бывал…
-Теперь наглядишься досыта. -Сказала женщина, что постарше.
Привокзальная площадь была просторна. Её окружали дома Сталинского периода, состоящая из комплекса примерно одинаковых пятиэтажных зданий.
В центре этой площади стоял большой памятник, на котором были изображены четырнадцать мужчин в стремительных позах, рвущихся вперёд.
Отец Борис стал вспоминать это место, ему однажды пришлось приехать сюда по приходским делам:
-Вон там, военторг… А вот тут …уже не помню, что…
-Гастроном… -подсказал дьякон.
-Отец Борис! Хватит вспоминать! Смотри жарынь какая! А ты нас держишь -не выдержала самая старшая из женщин -она имела право с ним так разговаривать: она приходилась отцу Борису старшей сестрой.
--Да-да, Наденька! Прости меня, грешного. Так на чём мы поедем дальше?
-Нам совершенно не нужно куда - то ехать; через десять минут мы придём на место -сказал диакон – идёмте за мной…
Он подхватил самый тяжёлый чемодан в одну руку, а в другую, взял чемодан у другой женщины, которая всё время молчала, оглядываясь по сторонам.
Она совсем не таким представляла Ташкент. Она думала, что увидит кривые и пыльные улицы, глинобитные дома, похожие на сараи.
А оказалось, что диакон вёл их по современным улицам. Они были тенистыми и прохладными. Она с интересом читала названия улиц, по которым им пришлось идти.
Когда дошли до небольшой речки, со странным названием «Салар», слева от неё начиналась улица Будённого, а по той, по которой они пошли, называлась улица Кафанова. -А кто такой Кафанов? - спросила она у диакона.
-Шут его знает… – ответил он -наверное революционер какой – то…- вон их сколько перед вокзалом стоит, в «едином порыве» …
Интересные здания располагались по пути: на противоположной стороне было здание большого военного госпиталя; теперь они проходили мимо старинного особняка, на котором было написано: НИИВС. Все эти здания были построены ещё в дореволюционное время и не было видно, чтобы они обветшали или покосились. «Да! Строили тогда!»
-А что такое НИИВС? -спросила третья женщина тоже с удовольствием рассматривавшая окружающие их здания.
Научно – Исследовательский Институт Вакцины и Сыворотки.
-Вон оно как…
Пройдя ещё метров пятьдесят, диакон остановился перед ажурными воротами. За воротами был виден очень красивый собор, высоко вытянувшийся в выцветшее от жары, голубое небо.
Перед входом в здание собора стоял небольшого роста, священник в серой рясе и приветливо смотрел на входивших.
Перекрестившись, прибывшие подошли поближе, отец Борис сказал: «Мир вашему дому!» и слегка поклонился.
-С миром принимаем! -откликнулся встречающий.
Отец Борис сразу узнал во встречающим отца Паисия: он был настоятелем этого храма.
Гости сразу же были приглашены в трапезную:
-Успеете осмотреть собор, сперва отдохните, перекусите. А уж потом осмотрим храм и устроим Вас в покои.
-
Трапезная была небольшого размера, но уютная и прохладная. На стене висела большая картина какого – то местного художника, на котором изображён Иисус Христос, спасающий тонущего Петра. Картина была сочная и заставляла переживать смотрящих на этот эпизод из Священного писания.
Отец Борис внимательно посмотрел на картину, немного прищуриваясь [у него постепенно притуплялось зрение]:
-Да…Если кто искренно и от всей души ищет спасения, того Бог и приведёт к истинному наставнику. Не беспокойтесь — свой своего всегда найдёт… -сказал он, усаживаясь за стол. [Женщины уже сидели за столом]
-Истинно -подтвердил настоятель храма – вот вас Бог и направил к нам, в качестве наставника.
За трапезой говорили мало. И ели недолго. Когда настоятель встал из -за стола, то все встали вместе с ним.
Он повернулся на Образа и вполголоса помолился:
-Благодарю тя, Христе Боже наш, яко насытил еси земных Твоих благ! И не лиши нас Царствия Твоего небесного, яко учеников Твоих, пришедших с Тобой! Аминь.
Все перекрестились и поклонились.
-
Храм и его убранство понравилось приезжим. Они разбрелись по нему, каждый подошёл к своей любимой иконе и стал благодарить за успешный переезд. На них посматривали немногочисленные прихожане, находившиеся в этот момент в храме; их смущал вид «паломников».
Отец Борис и отец Паисий остановились в центре храма у резного ограждения.
-Да, молодцы! Славный храм возвели! -похвалил отец Борис настоятеля. -Помню, прошлые годы, здесь были развалины госпитальных палат!
-С Божьей помощью удалось. -отвечал настоятель.
-А владыка у себя?
-Нет! Он бы встретил бы, Души в Вас не чает. В Самарканде он: после завтра прибудут.
После осмотра храма, приставленный к ним диакон повёл приезжих к ним на квартиру.
-
Жильё приезжим было приготовлено сразу же за храмом: там был небольшой, по площади двор, на котором находилось несколько бараков. Было видно, что бараки были отремонтированы и внутри перепланированы.
Заведя приезжих в один из бараков, он отпер ключом поочередно две комнаты и пригласил их туда войти.
Одна комната оказалась достаточно большой, с выделенным участком под умывальник и кухоньку.
— Вот здесь – для женщин -сказал диакон -чем богаты, тем и рады.
А отцу Борису предназначалась другая комната. Она была намного меньше первой: в ней уже стояла одна кровать, небольшой столик, этажерка под книги и умывальник.
Приезжие остались довольны предоставленным им жильём -в Фергане об этом можно было только мечтать. Одна маленькая комнатушка, без обогрева на всех четверых. А здесь, в каждой комнате была сложена аккуратная печечка, которая служила для приготовления пищи и обогрева в зимние дни.
-Кто же обитал здесь до нас, поинтересовалась сестра священника?
-Пленные японцы!
-Кто!?
-Японцы пленные! – повторил диакон. – Они тут жили и работали на стройках. В городе ими были построены замечательные здания: например; академический театр имени Алишера Навои, по проекту самогО Алексея Викторовича Щусева.
-Ну, надо же! - женщины внимательно слушали всезнающего диакона.
-А где -же они теперь? -спросил тоже заинтересовавшийся отец Борис.
-Когда они выполнили все работы, то им объявили, что отпустят домой. Они так обрадовались, что вечерами после работы, становились в колонны и, подняв красный флаг, ходили по городу и пели песни…
-Замечательно! - Сказала молчаливая женщина -какая трогательная история.
-Ташкент – город легенд, тайн и живя здесь, Вы сделаете для себя ещё немало открытий!

По распоряжению диакона, в барак пришли несколько студентов - семинаристов [«Даже семинария есть» - подумала третья женщина]
и принесли кое -что из мебели, а также три кровати с панцирными сетками. Оставив постельные принадлежности, студенты и диакон удалились:
-Отдохните с дороги.
Разборка принесённого не заняла много времени и вскоре прибывшие прилегли отдохнуть.
Но мы с Вами читатели и читательницы, не так сильно устали; поэтому я сейчас буду рассказывать о каждой женщине, сопровождавших нашего героя. Если кого – то из вас они не интересуют, то Вы просто пролистайте этот отрывок, и продолжайте читать дальше. А кто интересуются судьбами этих женщин, тогда - за мной.
-
Надежда Васильевна Холчева была старше брата на четыре года. Видя в брате необычного человека, она решила посвятить свою жизнь ему, пренебрегая своей личной.
Поначалу она не думала об этом своём «служении», пока Боря Холчев учился в Москве, на факультете общественных наук.
После окончания учёбы, он стал преподавать психологию в одном московском ВУЗе. В свободное время он посещал храм Святителя Николая в Москве и стал там заметен среди прихожан этого храма.
Самое трудное время для сестры, наступило осенью 1931 года, когда её брата Бориса арестовали за религиозную деятельность. Он был направлен в один из лагерей на Севере.
Надежда всё бросила и отправилась на Север за братом и, поселясь неподалёку от лагеря, пыталась там оказывать ему всяческую помощь. Этот кошмар продлился пять лет, пока Бориса Холчева не освободили по истечению срока.
Она уговорила брата не возвращаться назад в Москву, потому – что чувствовала, что это до добра не доведёт. Борис согласился с ней, и они поселились в неприметном городе Рыбинске.
В Рыбинске им удалось снять достаточно приличный домик, где Борис тайно организовал домашнюю церковь.
Измученный скудной жизнью народ, потянулся к Живому Божьему Слову, и домашняя церковь стала быстро завоёвывать популярность: количество прихожан ежемесячно стало увеличиваться. Отец Борис служил Литургию, и окормлял прихожан.
Надежда была его верной помощницей и уже никогда больше не разлучалась с ним, помогая в его делах.

Вера Петровна Лаврова, вторая спутница священника, была родом из Ленинграда. Она была из обеспеченной семьи, получила прекрасное образование и стала врачом в одной из Ленинградских больниц. Она удачно вышла замуж, правда муж был намного старше её; но зато талантливый хирург в этой же больнице.
Когда началась блокада города, её муж, под видом командировки, эвакуировался в Москву, прихватив с собой молоденькую медсестру, вместо супруги.
Вера не могла себе найти места и покоя в жизни, часто плакала и ненавидела свою судьбу и проклинала, на чём стоит свет, своего бабника - хирурга; тем не менее, ей удалось пережить блокаду, благодаря работе в больнице.
Дождавшись снятия блокады, она бросила ненавистную квартиру и город и уехала в провинцию, в поисках тихой жизни.
Она оказалась в Рыбинске и быстро устроилась на работу в местную больницу. Это утешало, но полного равновесия души не было. Лицо у неё было постоянно грустным, а характер неуравновешенный и вспыльчивый.

Любовь Леонидовна Устинова, тоже врач больницы, в которую устроилась Вера. Она сразу же заметила, что новая сотрудница нервничает по всякому пустяку и, по непонятным причинам, вдруг начинает раздражаться.
Она не думала к ней подходить и успокаивать: «Не моё дело -можно ещё нарваться на отпор…» но вопрос решился сам собой.
Вера сама подошла к ней:
-Извините…Я от медсестры слышала, что вы можете сдать жильё…
-Могу!
-Давайте тогда обговорим условия, и я к вам перееду…
-Не надо обговаривать никаких условий: сегодня же и переезжайте, у меня для вас найдётся прекрасная комната.
-А…Насчёт оплаты?
-Сколько сможете, столько и заплатите! А если и не заплатите, то большой беды не будет -ответила Люба.
Уже в этот вечер они сидели на кухне в квартире Любы и пили морковный кофе.
После нескольких обычных в таких случаях дежурных фраз, постепенно перешли на сокровенное.
Вера рассказала свою историю. Люба выслушала спокойно, не волнуясь и не переспрашивая. «Какая спокойная…» - подумала Вера и ещё больше удивилась спокойствию собеседницы, когда узнала, что её муж погиб на фронте.
-И вы совсем за него не переживаете?
-Теперь переживай- не переживай, всё одно -нет его…- сказала она задумчиво. -Я его по -прежнему люблю, а помочь ему могу молитвой и памятью о нём. Другого пути нет…
Один мой знакомый сказал: «…сильная, всепоглощающая печаль часто рождается из личной, эгоистичной боли. Мы горюем потому, что нам тяжело без близкого. А это уменьшает нашу веру в Промысел Божий. Поэтому: чрезмерно скорбеть, значит грешить перед Богом…»
-Так, что остаётся?
-Я уже сказала: помочь ему, да и себе, могу молитвой и памятью о нём.
«Ну, уж я за своего хирурга скорбеть не буду!» - подумала она и высказала это Любе:
- Ну, уж я за своего хирурга скорбеть не буду!
-Будете…Я вижу по вам, что это вас злит и не даёт покоя. Он, можно сказать, живёт припеваючи, а вы изводите сами себя…Пора начать новую жизнь, и всё старое выбросить, как не нужный хлам.
-Легко сказать -выбросить…ты сумела, а я не могу…
-И ты сможешь…
-Хотелось бы. [Они, естественно, перешли на «ты»]

Жилось им хорошо: не надо было долгими вечерами оставаться один на один с самой собой. Было с кем поговорить или что – то обсудить.
-Куда ты иногда пропадаешь вечерами? -Спросила Вера – у тебя кто – то есть?
-Ты имеешь в виду мужчину?
-Да… - и с интересом поглядела на реакцию Любы.
-Мужчины нет -я хожу в церковь: там нахожу утешение и ответы на все вопросы.
-А что, и мне можно? –«может я тоже успокоюсь…»
-Почему нельзя? В ближайшую субботу и пойдём к вечерне.
-А что для этого нужно?
-Платок на голову. Для исповеди нужно готовиться: поститься и читать молитвослов. Но у нас и так с едой не густо; а книжечку я тебе дам.
-
Уже на первых песнях Канона Покаянного, она начала плакать: перед ней открывалась бездна, в которую она падала всю жизнь. Какие бы согрешения ни упоминались, ей казалось, что это сказано про неё.

Ближе к пяти часам вечера субботы, они пошли в домовую церковь.
Вера увидела аккуратную комнату, обустроенную под храм: всё было как в больших храмах, только в уменьшенном виде.
Небольшие Царские Врата имели те же иконы, которые принято иметь во всех церквах.
Но больше всего её поразил священник: у него был такой тёплый взгляд, что невольно становилось легче на душе. Его внешность сразу располагала к себе. Казалось, что он состоял из мира и тепла.
Кроме Веры и Любы, на службу пришли ещё человек десять – двенадцать. Отдельно от всех стояли три женщины – певчие.
Пока отец Борис готовился к каждению, соседки купили свечи у пожилой женщины [Это была Надежда – сестра священника].
Люба сразу определилась, куда надо поставить свечу, а Вера растерялась.
-Поставь Богородице – подсказала Люба - она первая за нас молитвенница перед Сыном.
Началась служба. Вере было трудно понять слова песнопений: она понимала слова прошений, которые произносил священник.
Потом не могла понять, почему, среди службы, женщины стали гасить свечи; потом снова их зажигать.
То, что читалась и выносилась Библия, ей было понятно: потом священник кисточкой стал наносить елей на лбы присутствующих.
Когда, поцеловав Библию, подходила на помазанье, она, почему - то боялась посмотреть в глаза священнику.
После того, как Библия была занесена в Царские Врата, и они закрылись, а хор продолжал что – то петь; некоторые из прихожан составили небольшую очередь в уголке храма.
-Зачем они туда встали?
-Сейчас отец Борисе будет исповедовать, ты тоже иди…
-Зачем?
-Настанет твоя очередь, сложи руки на груди и подойди поближе к священнику и всё ему расскажи, что тебя беспокоит…
А дальше?
-Что дальше? Откуда я знаю? Посмотришь…
Когда дошёл её черёд и она подошла к батюшке, то увидела, что на аналое лежит крест и томик Писания и поневоле склонилась перед ними. Священник молчал: видимо ожидая от подошедшей какие – то слова. Она догадалась, что он ждёт и начала было рассказывать о перенесённых её муках, после бегства мужа, но при первых словах разрыдалась и уже не могла ничего рассказывать. Потом взяла себя в руки и дорассказала свою историю.
Отец Борис, выждав несколько мгновений, тихо сказал:
-Дщерь, не вини себя. Ты не разбила то, что уже имело трещину. Господь попустил это для твоего испытания, но Он же и утешит. Молись за него и за себя — и не спеши с новыми шагами. Я помолюсь вместе с тобой...Как тебя зовут?
-Вера…
— Вот видишь, уже в твоём имени заложен тот путь, которому ты должна следовать всю жизнь. И он выведет тебя на светлую дорогу.
После этого он прочитал над ней краткую молитву и перекрестил.
Она отошла от него, ещё всхлипывая, но уже почувствовала, что её жизнь изменилась: неизвестно, в какую сторону, но изменилась.
-
На следующий день, после причастия, она ожидала, что ей мгновенно станет легче и спокойней, но это состояние не наступало.
Это даже, в душе, разочаровало её, но Любе она ничего не сказала.
И только через час – полтора, поймала себя на мысли, что совсем по -другому стала оценивать своё отношение к произошедшему в её жизни.
Постепенно, мысль о том, что произошедшее с ней, это не в наказание ей, а наоборот: это освободило её от лжи, которая могла бы преследовать её всю жизнь; а теперь, освободившись от «наносного», перед ней открылся новый горизонт, такой чистый и светлый, и  ей очень захотелось дойти до него, чистой и светлой!
С этого дня она уверовала, что только церковь может ей помочь достигнуть такого желаемого: а ещё…священник, отец Борис, может быть тем проводником в прекрасное, которое она чётко представляла себе.
Ещё не веря произошедшему в её душе перевороту, она несколько раз прислушивалась к своим мыслям, но ничего не изменилось -переворот произошёл; и теперь ничего не могло её поколебать в обратном.
-
Теперь Вера и Люба всё свободное время проводили в этой церкви, помогая Надежде в её хлопотах; вечерами читали Евангелие или Молитвослов.
И, когда, в 1948 году встал вопрос о переезде в Среднюю Азию, то они без колебания собрались. Сначала отцу Борису было назначено поехать в Ашхабад, но страшное землетрясение изменило эти планы, и он был направлен в Фергану.
В дальнейшем, Вера стала келейницей отца Бориса; обустраивала его быт и всячески заботилась о нём.
-
Теперь вернёмся в жаркий Ташкент.
Отдохнув с дороги, все направились в баню. Городская баня была неподалёку от храма: достаточно было выйти из центральных ворот и, повернув направо по улице Полторацкого, идти по тротуару мимо старинной аптеки, а уж за ней была баня.
После бани они уже никуда не пошли, оставаясь в своих комнатах и распивая душистый чай.
-
Зато на следующий день они вдоволь насмотрелись много всякого интересного. Этот день был выделен для знакомства с городом.
Прямо напротив храма, на ближайшем перекрёстке улицы Сапёрной и Большой Миробадской, находился популярный в Ташкенте Госпитальный базар.
Вот тут и увидели всю прелесть восточных базаров: копеечные цены на овощи, фрукты, пряности; горы этих продуктов поражали воображение.
Справа от базара начинались переулочки: их было так много, что городские власти не очень – то проявляли фантазию в их наименовании: 1-й Сапёрный проезд, 2-й Сапёрный проезд – так до 5-го Сапёрного проезда.
Решили направиться вправо от рынка. Вот тут начались литературные наименования улиц: улица Чехова пересекалась с улицей Шевченко и, в дальнейшем, продолжалась улицей Жуковского.
-Видать революционеры закончились! - ядовито проговорила Надежда.
Но её надежды не оправдались: вскоре они вышли на улицу Пролетарскую, которая их привела к Скверу Октябрьской революции. В центре его, на высоком постаменте, стоял белый Сталин и указывал направление, в котором надо идти. Судя по Ташкентской розе ветров, он указывал путь куда – то на Север; может даже в сторону Сибири.
Знаменитый Сквер - сердце русского Ташкента. Если о нём рассказывать, то для этого понадобятся много – много страниц убористым подчерком.
[Я Вас не утомил своими топографическими подробностями? Если утомил, то потерпите немного.]
Что сразу бросилось в глаза приезжим, так это деревья – платаны, имеющие вековой возраст: они давали густую тень, и прохожие невольно замедляли свой шаг, чтобы подольше насладиться их прохладой.
-А где же узбеки? – удивилась Любовь -в городе их почти нет, если не считать рынка.
-Это -русский Ташкент, построенный после прихода сюда генерала Скобелева – стал объяснять отец Борис, немного знающий об этом. -А есть ещё Старый Ташкент; его называют Старым городом, он начинается за речкой Анхор, неподалёку от нас.
-Какая - то странная форма у этого сквера…- заметила внимательная Вера.
Действительно сквер был разбит в виде прямоугольника одна сторона которого была закруглена.
Отец Борис и это пояснил.
Он задуман был в форме погона русского солдата.
-А…

В общем, прогулкой все были довольны, решив при первой возможности посмотреть Старый город, вернулись на квартиру.
-
Практически, служба Отца Бориса началась со следующего дня, когда из Самарканда приехал архиепископ Ермоген, в миру Голубев.
Старые знакомые тепло обнялись и расцеловались. Несмотря на то, что архиепископ был утомлён поездкой, он тут же пригласил священника к себе в покои.
За скромным угощением, они несколько часов беседовали друг с другом: то о прошлом, то о настоящих делах.
-Трудно – трудно… - говорил архиепископ задумчиво -сколько сил и нервов было затрачено, чтобы возродить храм. Приходилось эти работы скрывать под строительством «дома общественного пользования». Постоянные проверки, комиссии… -отец Борис понимающе покачивал головой – а сечашнее время? Несколько месяцев прошло с тех пор, как помер Вождь. Неизвестно, что нам ждать впереди…
Помолчали.
-Что молчишь? – спросил архиепископ.
-Знаешь… Терпение, терпение. Храм ведь не кирпичами держится, а верой тех, кто его возрождает. А время… оно всегда непростое. Только Господь знает, что впереди, а нам — шажок за шажком, да с молитвой. И не оглядываться в страх, а вперёд смотреть…
-Вот и приступай к служению. Благословляю.
Они встали, отец Борис склонил голову для благословения.
                -
Надо заметить, что в то время многие православные священники нашли в Ташкентской и Среднеазиатской епархии место применения своих сил. У отца Бориса здесь было много прекрасных церковнослужащих, с которыми он тесно сошёлся.
СтОит, в первую очередь отметить архимандрита Серафима (Суторихина), иеромонаха Иоанна (Вендланд), иерея Сергия Никитина, позднее ставшим епископом Стефаном. И многих других, разного чина и послушаний.

                -
Начались службы, исповеди, проповеди.
Отец Борис не ожидал, что в храме будет столько прихожан: почти все службы проходили при большом стечении молящихся.
Вскоре стало заметно, что прихожане особо выделяли отца Бориса: во время исповеди, к нему обычно выстраивалась очередь, потому что люди чувствовали его духовные качества, и его слова убедительнее действовали на исповедуемых.
Особенно пользовались успехом его проповеди. Дело стало доходить до того, что по воскресеньям, после вечерней службы, он проводил открытые беседы для прихожан — на них собиралось много людей, многие записывали слова батюшки в тетради. Интересно, что в храм приходили и мусульмане: они прозвали отца Бориса «большим русским муллой» за дар слова.
Темы, которые он поднимал в воскресных проповедях и беседах, очень волновали прихожан в те неспокойные годы.
Часто темой его проповеди была: «О мужестве в вере» — это была самая актуальная тема того времени;
-Чтобы оставаться христианином, особенно в непростых обстоятельствах – говорил он - нужна внутренняя стойкость! Мужество — не разовый подвиг, а ежедневное следование за Христом.
Много раз ему задавали вопрос о покаянии, на что он отвечал:
-Покаяние — это не просто «исправление ошибок», а фундаментальная основа церковной жизни и начало пути к Царству Небесному. Для привлечения Божией благодати нужна внутренняя работа, борьба со страстями – добавлял он - если нет труда и усилия, то и благодати не к чему «прикоснуться».
                -
Контингент слушателей воскресных проповедей в основном, были женщины, примерно среднего возраста. Многие из них потеряли во время войны своих родных и близких и, поэтому они с жадностью ловили каждое слово пастыря об утешении и возрождении к нормальной жизни.
-Скорбь – это подлинное чувство, но не надо плакаться, а нести эту боль, не теряя веры – говорил он, сам проникаясь чувствами людей – а просто плакать, потому - что Сам Христос плакал у гроба Лазаря.
Потому – что слёзы не противоречат вере.
Его проникновенные слова, чутко воспринимались присутствующими, и не было ничего удивительного в том, что желающих креститься с каждым разом становилось всё больше и больше.
Среди слушателей проповедей и участников богослужений, стали всё чаще и чаще появляться мужчины: многие из них были инвалидами, и они становились наиболее активной частью паствы. Именно среди них стали появляться желающие креститься.
-
-Видишь, отец Борис, как изменился состав прихожан при твоём служении – сказал ему владыка Ермоген, когда они сидели с ним в один из тёплых сентябрьских вечеров во дворе Храма.
- Нам нужно будет уже подумывать о специальных огласительных беседах, ведь сам понимаешь, что крещение без понимания основ веры не принесёт духовной пользы.
-Понимаю -понимаю, -проговорил отец Борис, потирая больную ногу: он в последние месяцы чувствовал, что его здоровье пошатнулось; покалывало сердце, всё чаще появлялись боли в ногах. Но самое главное, что его тревожило, так это глаза, зрение ухудшалось всё больше и больше.
Давайте Мои читатели и читательницы, оставим их на время, потому -что их беседа затрагивала такие вопросы, о которых нам с Вами не обязательно знать.
Лучше мы с Вами прогуляемся немного в прохладе вечера, и узнаем, чем занимаются наши женщины.
Вера, Надежда, Любовь в это время обсуждали здоровье отца Бориса.
Надо сказать, что они с рвением несли послушание каждая на своём
месте: Вера была келейницей священника и заботилась о быте не только отца Бориса, но и других своих подругах; на ней была стирка, еда, уборка.
Надежда руководила свечной лавкой и всё время проводила в ней.
Любовь заведовала порядком в притворе храма, постоянно прибирая там, а в свободное время помогала следить за порядком в основном храме.
                -
Желающие принять крещение собирались в помещении крещальни во дворе храма. Однажды Люба, желая пополнить лампадки маслом зашла в крещальню. В это время отец Борис говорил о Царствии Божьем. Он только поначалу заглядывал в приготовленную тетрадку, а потом, вдохновившись, продолжал по сердцу. Если он видел, что кто – то пытается записывать, то начинал чётче произносить слова. Голос у него звонкий, с хорошей дикцией. Люба присела на одну из скамеек, стоящую в самом углу помещения и начала слушать:
- Иисус Христос говорил: «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк.17:21).
Как это понять, что Царство Божие есть внутри человека? Когда апостол Павел в одном из своих посланий пишет о Царствии Божием, у него нет ни одного намёка на иудейское понимание Царства Божьего как на подчинение других народов иудеям. Он говорит о Царстве духовном: «Царствие Божие не пища и питие, но праведность и мир, и радость во Святом Духе» (Рим.14:17).
Так было всё понятно; ей открывалась такая формула, которая приводила к раскрытию сущности человека и показывала путь, по которому надо следовать.
Ей так понравилось, что она в следующий раз тоже пришла в крещальню и заняла свою скамейку.
В этот раз речь зашла о душе человеческой:
-Самой великой ценностью, которая выше материальной, политической, научной ценности, является душа человеческая; - проникновенно говорил отец Борис, сам вдохновляясь своими словами - и Господь сказал, что душа человека дороже всего в мире, потому что душа человека является образом и подобием Божиим. Подобие Божие заключается не только в том, что душа имеет сходство с Богом, но также и в том, что душа имеет единение с Богом, что она соединена с Богом.

Она теперь старалась попасть в крещальню в дни занятий. Однажды, зайдя по какому – то поводу, услышала:
-Юноши и девушки при поступлении в вуз или техникум никогда не осмеливаются прийти на экзамен без подготовки. Здесь же[крещение] дело более великое, более страшное, здесь Сам Бог, сами Ангелы предстоят, принимая вашу веру, вашу готовность, а вы не трепещете.
Или: [О падении человека]
-…В теле, лишенном души, заводятся черви, в душе, лишенной благодати Духа, заводится зависть, лукавство, ложь, ненависть, жадность к деньгам, хищения, неразумная похоть, наговоры, пересуды, сварливость, высмеивание других, славолюбие, нарушение клятв и обещаний, богозабвение, дерзость, бесстыдство и всякое другое зло (ср.: Слово 4, § 1).



-

-Завтра мы поедем на экскурсию! -Объявил отец Борис, заходя в комнату – надо же и нам отвлечься от дел и немного отдохнуть.
-Куда же ты собрался нас вести? – спросила Надежда, глядя недоверчиво на брата.
-В Старый город, владыка даёт нам машину!
-
Утром после завтрака, все четверо уселись в «Победу», и водитель Алексей направился на проспект Навои: эта была прямая дорога в Старый город. Проезжая мост через реку Анхор, который служил негласной границей между узбекским и русским Ташкентом, дивились комплексной застройке этого нового городского проспекта, но не прошло и пятнадцати минут, как въехали в настоящий и древний Ташкент: обширные рынки с подслеповатыми осликами, равнодушно -безразличные ко всему морды верблюдов, разноцветно -полосатые халаты жителей, накинуты поверх белых рубах и подпоясанных цветными платками; чёрные, вкрапленные в толпу, точки; это пожилые женщины в паранджах резко контрастировали с весёлой молодёжью, одетой в яркие полосатые шёлковые ткани. Вьющаяся узкая и пыльная улица Сагбан в бесконечность уносила старый Ташкент.
Вот тут и увидела Вера тот Ташкент, который она представляла себе; глиняные глухие заборы с небольшими калиточками на фасадах, кривые, узкие и не асфальтированные улицы с бегающими мальчишками, с пылью от проезжающих редких автомобилях.
-…Дремотная Азия опочила на куполах! -процитировала она Есенина.
Почти двухтысячелетняя история города, практически застывшая в домах, улицах, нравах -открылась перед ними.
Православие, пришедшее сюда во второй половине девятнадцатого века, никак не повлияло на уклад жизни этих людей; по-прежнему было много мечетей и минаретов; некоторые полуразвалившиеся от времени; некоторые нормально сохранившиеся, по – прежнему собирали правоверных мусульман пять раз в сутки совершить намаз.
Но и Ислам никак не повлиял на развитие Православия в этой стране. Две мировые религии мирно сосуществовали в благодатном краю.
Немного походили по рынку, пополняя запас овощей, фруктов и восточных сладостей; парворду, навот, пашмак, фисташек.
Ближе к вечеру вернулись домой усталыми, но очень довольными экскурсией.
-
Отцу Борису доверили крестить взрослых: беседы, как уже упоминал о них, организовывали в крещальне во дворе Успенского собора. Во время таких бесед, иногда собирались до десяти человек. Это было очень трудное послушание, ведь люди, десятки лет верили коммунистической идеологии, с трудом перестраивали свои взгляды; иногда человеку, чтобы быть допущенным до крещения, необходимо было затратить несколько месяцев, чтобы по -настоящему быть готовым к таинству.
- Крещение — это не просто «очистка» от прошлых грехов, – говорил он -в этом таинстве человек не только получает прощение, но и удочеряется/усыновляется Богом, получает дар Святого Духа и становится частью Тела Христова; крещение — это начало пути, который продолжается в Миропомазании и далее в Причащении.

Сестра Надежда видела, как с каждым днём её брат, всё тяжелее и тяжелее переносил нагрузку, возложенную на него.
-Ты пожалел бы себя, смотреть на тебя жалко -говорила она, нагревая воду, чтобы попарить его уставшие ноги.
- Эх, Наденька, жалеть меня не надо. Господь дал силы — надо нести, пока стоят ноги. А ноги твоими травами отогреются, не переживай. Главное, чтобы сердце не остыло, я не один несу, со мной Христос.
                -
Оказывается, не одна сестра заботилась о здоровье батюшки. Но и светские власти тоже проявили со своей стороны «заботу» о «любимом» пастыре.
Успех пастырства отца Бориса не давал покоя и светским властям: было организовано несколько доносов на его деятельность. Он не раз замечал, что среди прихожан иногда попадались люди, глаза которых не горели от желания исправить свою жизнь и встать на верный путь.
«Вот ещё один…Плотный такой, в коричневых брюках…» -отмечал он про себя во время проповедей –«что -то сгущаются тучи…».

И гроза грянула: как -то архиепископ вызвал отца Бориса к себе. Не так по-дружески: «зайди ко мне вечерком», а чуть ли не официально.
Имея определённый опыт ещё со времён ссылки, отец Борис не подал вида, что этот вызов его тревожит и смело вошёл в комнату архиерея. Он сразу увидел сидящего рядом с ним человека с нагловатым лицом и в круглых очках.
Было видно, что он побаивается вошедшего, признавая за ним «некую силу», которая неподвласна его разумению.
Отец Борис, прежде чем присесть по приглашению Ермогена, сначала перекрестился на икону Богородицы, поклонился ей и, только потом присел на край предложенного стула.
-Вот отче Борисе -начал Ермоген -представители Нашей власти имеют…Имеют…- он подыскивал слово по – мягче, -некоторые замечания по нашей…по Вашей деятельности…Мне бы хотелось, чтобы мы с Вами могли уточнить и уладить все вопросы.
«Знаю я их вопросы! Знаю я их способы «улаживать»!»
Но гостю уже не казалось, что он всемогущ а, даже закралось понимание, что перед ним сидит человек большой душевной силы и веры, у него хватит сил раздавить его как лягушку.
Не одна жилка на лице отца Бориса не дёрнулась: он смотрел спокойно на непрошенного гостя: взгляд был прямым, немного уставшим, но, в то же время уверенным в себе. Было видно, что сидящий напротив священник обладает такой сверхъестественной силой, которая может полностью подавить волю.
-Вы понимаете, отец Борис, с кем имеете дело? У нас достаточно оснований, чтобы закрыть этот приход хоть завтра -сказал необходимые слова гость, всё ещё настороженно.
- Господь велел встречать всякого гостя с миром, понимаю, вы здесь по долгу службы. Я же здесь по долгу совести, я внимательно слушаю.
-Мы стоим на страже всего советского народа и обязаны выполнять его волю…
Ни одним жестом, движением тела, мимикой не показал отец Борис своё понимание, что кроется за этим. -Нам поступают сигналы, что Вы, в своих проповедях, внушаете догмы, которые в корне меняют, а чаще всего вредят той идеологии, которую проводит в жизнь наша Партия.
После этих слов, отец Борис спокойно уставился в окно, на безупречно голубое небо и сказал тоном человека, который сожалеет, о том, что не может помочь просящему:
-Я не меняю идеологию, я говорю о совести. А совесть не выбирает эпоху: она есть у человека и в мирное время, и в тяжёлые годы. Если людям от моих слов становится легче жить по совести — значит, я делаю своё дело – потом ещё немного подумал и для большей убедительности добавил, продолжая с грустью смотреть в окно - в моих проповедях нет политики… В них — о том, как не потерять в себе человека. А человек нужен любой стране: честный, милосердный, способный пожалеть ближнего…
Гость и архимандрит переглянулись. Во взгляде Ермогена была уверенность, что победа на стороне отца Бориса, но, чтобы не раздражать пришедшего окончательно, сказал:
-Мы сделаем всё возможное, чтобы исправить те…неточности, которые, на ваш взгляд мешают деятельности… -при этом не уточнил, чьей деятельности мешают те, или иные «неточности» - то ли органам; то ли храму.

Отец Борис в этот день пришёл домой ещё больше разбитым, чем в другие дни. Это не ускользнуло от женщин. Первая начала Надежда:
-Что – то ты сегодня, отец вообще «разобранный». Уж не из-за этой шляпы, что приходил давеча?
-Нет…Давайте ужинать.
Вера и Люба, чуть не плача, смотрели на священника: уж они знали, чем заканчиваются подобные визиты.
Уже поздно вечером, когда все собирались ложиться спать, отец Борис вдруг позвал к себе келейницу, Веру. Когда она зашла к нему он сказал:
-Вот что, Вер, ты завтра собери пожалуйста…
-Что батюшка?
-Мой чемоданчик… на всякий случай…Да держи в секрете моё распоряжение – не надо никого тревожить.
-Хорошо, батюшка - и, закрыв рот рукой, заплакала и вышла.
-Что, попросил чемодан собрать? – спросила опытная Надежда.
Вера, ничего не сказав, кивнула головой.
-
Три дня ничего не происходило: только однажды, встретившись случайно архимандрит и отец Борис, Ермоген спросил: то ли в шутку, то ли всерьёз:
-Ну что, чемодан собрал?
-Собрал владыка…
-А я ещё нет -сегодня вечером займусь…
-
На четвёртый день архиепископ Ермоген срочно призвал к себе отца Бориса.
-На! почитай! – протянул он бумагу вошедшему.
-Зачем она мне нужна! -воспротивился священник, - ты мне на словах скажи, что в ней.
-Воскресные проповеди запретить, в крестильной беседу -запретить, к крещению гр. Холчева не допускать. Только общее богослужение оставить и всё.
-Легко отделались… - как бы рассуждая, сказал гр. Холчев.
-И ни говори! Боятся они тебя – чуют силу.
-
Хотя запрет свыше пришлось выполнять, это нисколько не повлияло на отношение паствы к своему любимому священнику – по – прежнему к нему обращались за советом, с просьбами о помощи или разъяснить что – то из Писания.
Уже все в городе, между собой не называли его по его званию, а просто «старцем».
-Тоня! Я не знаю, что мне делать, мой совсем загулял…
-Не мучайся, а сходи к старцу -он тебя научит, что делать и утешит.
-
К отцу Борису стали приезжать православные и из других городов, в надежде решить свои неразрешимые проблемы.

Видя это, архимандрит Ермоген принял решение постричь отца Бориса в монахи, что и было исполнено в 1955 году, после двух лет по приезду отца Бориса в Ташкент.
При постриге, Ермоген решил оставить это имя постригаемому, потому – что, по его словам, он и до этого жил как монах. Но в тоже время он тайно учитывал, что известность отца Бориса связана с его именем, оно стало привычным среди прихожан.

В этот же год, спустя несколько месяцев, Ермоген возвёл его в сан архимандрита и назначил настоятелем собора.
-
С этим назначением хлопот прибавилось ещё больше, но архимандрит их не боялся.
Как – то Люба посетовала, что на их батюшку возложили слишком много забот, на что новоиспечённый архимандрит ответил:
- Настоятельство — не почёт, а ответственность. А ответственность не просят, её берут, хлопоты — это тоже послушание. А послушание не выбирают, его принимают.
На том все и успокоились.
Но новая должность и сан, не прибавили здоровья архимандриту Борису.
По – прежнему болели ноги, а при изменении погоды, напоминало о себе сердце. А с глазами была вообще большая проблема; трудно было писать проповеди, проглядывать канцелярию, читать Евангелие.
-
Через два года, в 1957 году архимандриту Борису стало совсем невозможно нести послушание в качестве настоятеля собора из – за зрения, и было принято решение, освободить его от этого.
— Значит, Господь судил иначе. Я старался нести это послушание, сколько сил было.  – говорил он своим верным монахиням: Вере, Надежде, Любови - теперь надо принять и это: не моё дело выбирать, где я нужнее. Пусть будет так, как Ему угодно…
-
Архимандрит Борис стал духовником епархии и его оставили в составе притча.
-
В один из дней ноября, в холодный и ветренный, архимандриту Борису стало совсем плохо, и Вера настояла, чтобы он этот день провёл в постели. Она намеревалась вызвать врача, но больной решительно отказался:
-Не тревожься, родная. Я полежу, правда. Но врача не надо — не хочу, чтобы по улицам в такой ветер бегали из-за меня, если Господу угодно, чтобы я сегодня лежал — буду лежать.  А ты если тебе угодно, почитай мне чего – нибудь.
-Что тебе почитать, батюшка?
Архимандрит на мгновенье задумался и сказал:
-Почитай «Псалтырь», мои любимые псалмы.
Вера начала с 19 -того:
-Услышит тя Господь в день печали, защитит тя имя Бога Иаковлева [Пс.19 ст.2] …Возрадуемся о спасении твоем и во имя Господа Бога нашего возвеличимся [Пс.19 ст.6]
Зная любимые батюшкины псалмы, она перешла сразу на 29-й:
-…вечер водвориться плачь, и заутра радость [Пс.29 ст.6] …Господи, волею Твоею подаждь доброте моей силу [Пс.29 ст.8]
Посмотрев на батюшку, она видела, что читаемые псалмы ему напоминали какие – то события в его жизни: глаза были грустными и немного влажными.
-…Уклонися от зла и сотвори благо. -продолжала она - Взыщи мира и пожени и… [Пс.33 ст.15]
Отец чувствовал, что его Вера начала немного уставать и он сделал вид, что уснул.
Почитав ещё минут пять, она на минуту замолкла и убедившись, что батюшка уснул, на цыпочках вышла из комнаты и по – плотнее прикрыла дверь.
-
Он действительно, в мыслях, был в Оптиной пустыни.
Ему вспомнилась его первая поездка в это благословенное место.
Впервые Борис поехал в Оптину пустынь в 1916 году, ему был тогда всего 21 год от роду. В то время там были два старца – преподобные Анатолий и Нектарий. Он, побывав у обоих, сразу почувствовал, что его старец – отец Нектарий. В отличие от преподобного Анатолия, он принимал не всех и не сразу -а нужно было ждать – иногда по нескольку дней. Борис просидел три дня.
Вот где он по – настоящему насладился монашеской жизнью, тишиной намоленного места, искренними службами и исповедованием, красивыми видами на село Казачье. 
Наконец к нему подошел келейник преподобного Нектария, назвал его по имени, хотя он имени своего никому не говорил, и сказал, что батюшка зовет его.
Отец Борис рассказал ему о трудностях своего служения Богу в то время, на что старец утешал «великим духовным утешением». «Все, что мне сказал отец Нектарий, уже исполнилось, осталось одно, после чего я скоро умру».
Великое утешение старца заключалось в том, что он предсказал Борису будущее архиерейское служение — и то, что тот станет епископом. Для самого Холчева это было серьёзным испытанием: он искренне боялся такого креста, опасался, потянет ли в столь смутное время, и молил Господа избавить его от этого. Но провидение оказалось иным.
В итоге Борис действительно был возведён в сан архимандрита, и подготовка к архиерейской хиротонии по благословению патриарха действительно шла.
Однако в последний момент Господь, услышав молитвы священника, изменил план: рукоположение не состоялось. Таким образом, из всех предсказаний старца исполнились почти все, а то, что оставалось [«епископство»], — не сбылось. И тогда отец Борис и сделал тот вывод, что всё прочее исполнилось, а это единственное не сбылось — и после этого он говорил, что скоро умрёт.

«Неужели я скоро умру? Как это расценить: как благодать или как наказание?» - задумался он, глядя в окно на пошедший уже дождь.
Часы - ходики на стене с кошачьими глазами мерно отмеряли невидимое время.
В тиканье ходиков, явно послышались слова отца Нектария: «Что бы ни случилось — всё по воле Божией, и в этом твоя свобода». И тогда он понял: благодать — не в том, чтобы не умирать, а в том, чтобы до последнего вздоха оставаться верным в своей вере.
-
Его воспоминания прервал приход владыки Ермогена. Он показал жестом болящему, чтобы он не вставал, перекрестился на небольшой иконостас в комнате и присел рядом:
-Я тебе медку принёс, горного! Он от всех хворей помогает. Прихожанка из Ходжикента приехала; Чимганский, полевой!
Лечись!
-Благодарствую… Не стоило, право, но сердцу от такого дара теплее. Горный мёд… Чимганский… Сразу воздух вспоминается — чистый, звенящий. Будто и хворь там, в горах, сама собой отступает.
Владыка Ермоген кивнул, поставил баночку на столик у кровати, потом бережно подоткнул сползшее одеяло — не как иерарх, а как старый друг, привыкший заботиться о друге.
- Тяжело мне без службы, без людей… Будто я сам себя теряю.
- Ты себя не теряешь, — спокойно ответил владыка. — Ты просто сейчас не на амвоне стоишь, а на другом послушании — на одре болезни. А это тоже служение: терпеть, не роптать, принимать заботу. И знаешь, сколько людей сейчас за тебя молятся? Больше, чем в любой воскресный день в соборе. Это тоже твой приход, только невидимый.
Больше ничего говорить не стал, увидев на глазах у батюшки слёзы.
В это время в комнату заглянула Вера:
-Владыка! Я сейчас… с чаем…
Оставь, ВЕрушка, мне сейчас недосуг…Другой раз…Как – нибудь… - и вышел из комнаты.
-Вера! Ты это… Вот медок возьми… С сестрами полакомитесь…
                -
На следующий день ему также запретили вставать: - по словам Надежды, он должен был отлежаться.
Сегодняшний день оказался солнечным, хотя и прохладным -в Ташкенте непогода никогда не бывает затяжной, даже в осенние и зимние месяцы. Яркое солнце всегда изо всех сил пытается разогнать хмарь, и ему это удаётся. Вот и в этот день было яркое солнце и ветка сирени в окне, сбросившая листья, слегка покачивалась от лёгкого ветерка.
«Что она мне напоминает…» -пытался вспомнить архимандрит Борис, глядя на неё.
Потом вспомнилось: точно! Московская Маросейка! Узкая улица, по современным меркам, и извилистая. Она непрерывным потоком пробегала по району Клёнников, в которых и находился храм Святителя Николая, с православной общиной которого, был связан Борис Холчев. Вот такая же осеняя ветка сирени за окном.
Душевные беседы с единомышленниками и единомышленницами. Большими духовными наставниками были основатели «домашней церкви» отец и сын Мечевы, Алексий и Сергий. Вот здесь и сформировалось его отношение к Церкви: особое отношение к таинствам [например, категорический отказ от «общей исповеди»], важность оглашения и подготовки к крещению, личный характер пастырского попечения.
К сожалению, православную общину разогнали: Алексий Мечев – отец умер, его сына Сергия репрессировали.
«Как давно это было, а кажется, что всего один день отделяет меня от этих событий и места…»

Следующий день, когда заботливые монахини, позволили болящему уже сидеть на кровати, началось паломничество: сначала верная Вера принесла кувшинчик свежей сметанки:
-Одна прихожанка кланяется, желает здоровья! -проговорила она, ставя кувшинчик перед батюшкой и подавая ложку – Слава Богу сегодня не постный день!
Потом была слышна какая – то возня около входа в барак.
Прихожане прознали о болезни пастыря, пытались кто как выразить своё соболезнование и чем – нибудь угостить его.
Было принесено большое количество свежего молочка, каймочка, сметаны, яблок, айвы, винограда, горы свежих лепёшек.
Двое молодцов, из паровозного депо, даже принесли большой казан с чайханским пловом и пол ведра юсуповских помидор.
Священник встал и тихонько, чтобы не упасть, вышел во двор барака.
Там он застал нескольких женщин и мужчин, которые пришли проведать о его здоровье.
Они стояли у большой шелковицы, росшей посередине двора, женщины теребили носовые платочки в руках, мужчины нервно мяли в руках кепки.
Когда он вышел, они поклонились.
Он осенил их крестным знамением.
- Спасибо, что пришли.  – начал он тихим голосом - Одно уже то, что вы здесь стоите, меня сильнее всякого лекарства лечит. Видно, любовь ваша и правда всё может. Ступайте теперь, не мёрзните тут. Дома вас ждут, а мне вот ещё полежать надо. Да благословит вас Господь! Аминь!
                -
Ещё несколько дней архимандрит Борис пролежал дома. Почему -то ему в эти дни особенно вспоминалась Фергана.
Этот город был по-своему необычен: он был меньше размером, чем Ташкент, но там не было мазанок и кривых улиц.
Расположился он в предгорьях Тянь – Шаня и находился как бы в чаше. От этого летом была страшная духота – ветра совсем не уносили жару, а зато зимой там дольше сохранялось тепло по этой же причине.
Этот город был построен русскими в первые годы освоения Средней Азии; город был построен с нуля, поэтому в нём отсутствовал местный колорит: улицы были широкими, официальные здания каменными, дома жителей кирпичными и одноэтажными с небольшими двориками при домах.
Там отцу Борису тоже пришлось не сладко: приходилось заново отстраивать храм, вернее перестраивать немецкую кирху под православный храм. Сразу, по приезду туда в 1948 году началась борьба с сектами и властями. Постоянные споры с баптистами мешали методичной работе с паствой.
Да ещё и регулярно приходилось отбиваться от доносов, которые сыпались из Ферганы владыке Гурию [Егорову], но он не заморачивался и отправлял эти доносы назад в Фергану, поручая отцу Борису в них же разбираться.
                -
Время и события в нём, ни на секунду не останавливали свой неумолимый ход. Жизнь вокруг менялась и в хорошую сторону: с годами власти уже не вмешивались в жизнь церкви. Уже она не кричала с высоких трибун проклятия и не обещала «показать по телевизору последнего попа».
Размеренная и почти патриархальная жизнь ташкентцев была прервана в одно апрельское утро 1966 года, когда от сильного землетрясения было разрушена бОльшая часть города.
Пришедшая беда усилила роль церкви и, даже поставила перед ней новые задачи: нужно было оказывать помощь, и материальную в том числе, пострадавшим. Это придало динамику жизненным процессам, а приехавшие со всей страны строители, увеличили количество прихожан в храмах.
Архимандрит, несмотря на все недуги, принял активное участие в организации всех необходимых, в таких случаях, делах.
Когда его спрашивали, как Господь мог попустить такое, он отвечал:
- Господь попустил эту беду, чтобы испытать нас и показать, насколько мы способны любить и помогать ближнему. Теперь у нас есть реальная возможность делом свидетельствовать о Христе — не только словом в проповеди, но и конкретной помощью тем, кто пострадал.
Но вечерами, со своими Верой, Надеждой и Любовью, тяжело переживал за все события, которые приносили последующие годы и чувствовал, что у него оставалось всё меньше возможностей, чтобы гнаться за ними.
Эта внешняя динамика подчёркивает, насколько быстро мир движется дальше, в то время как сам архимандрит всё чаще вынужден останавливаться, беречь силы, оставаться в постели. Время для него становится неравномерным: минуты покоя тяжелы и тягучи, а годы будто пролетают в одно мгновение.
-
Десятого ноября 1971 года, вечером Архимандрит Борис попросил Веру прочесть определённое место из творений святителя Игнатия [Брянчанинова].
Она выполнила его просьбу.
Немного задумавшись, он сказал:
- Помимо пяти основных чувств, некоторые люди наделены шестым — интуицией, а в редких случаях встречается и седьмое — способность видеть самые сокровенные мысли и чувства других, чем и обладают старцы.
Утром следующего дня, он скончался.
-
Похоронили архимандрита Бориса на Ташкентском Боткинском кладбище, на центральной аллее.
Верные монахини: Вера и Любовь, прожили ещё долгую жизнь и по смерти были похоронены рядом со своим батюшкой, по обе стороны его могилы.
Судьба сестры Надежды мне, мои читатели и читательницы, неизвестна. Но надо полагать, что и она нашла своё достойное место в нашей земле.
                -
Место захоронения архимандрита стало местом паломничества ташкентцев и приезжих: к нему по – прежнему обращаются за помощью и получают её.
***
В начале двухтысячных годов, у меня так сложились обстоятельства, при которых я был вынужден покинуть родной Ташкент. При оформлении необходимых документов на всю семью, возникли почти непреодолимые обстоятельства. Я уже было отчаялся. Помощи ждать было неоткуда.
Но, случайно встреченная мной соседка по подъезду, как бы между прочим, напомнила о святом, и я сразу же направился к его могиле.
Помощь не замедлила появиться. Всё стало быстро решаться и оформляться. И уже через пару месяцев: в одну из ветреных и морозных ночей декабря самолёт компании «Союз Атлант» последний раз показал мне с высоты птичьего полёта мой родной город.
Я смотрел на уменьшающиеся огни города и даже в темноте угадывал родные улицы и проспекты.
И мне казалось, что Архиепископ Борисе говорит мне:
 «Когда кажется, что всё рушится и помощи ждать неоткуда, самое главное — не потерять веру в то, что ни один твой шаг не остаётся незамеченным. Даже если тебе приходится оставить родной дом, знай: Господь не оставляет Своих. И там, где ты окажешься, ты всё равно будешь на своём месте — если будешь делать добро и держаться правды. Ты уезжаешь, но не теряешь себя. Помни: где бы ты ни был, ты остаёшься тем же человеком, которого здесь знали и любили. И если когда-нибудь станет тяжело, вспомни: даже маленькая искра добра, которую ты нёс, не гаснет. Она светит и там, где тебя уже нет…».   
*****












 


Рецензии