Сумерки любви
В жизни госпиталя мало событий. Дни тянутся однообразно и серо. Но, пока человек жив, душа требует хоть каких-то эмоций. Поэтому, каждое событие здесь – драгоценно. Медперсонал появляется строго по часам. Можно будильник не ставить. Заходят сестры, и начинается экзекуция. Но иногда с ними приходит Сашенька. Она всегда идет с кем-нибудь под руку, будто подружка. И тогда раненым радость. Во-первых, Сашенька красавица: волосы длинные, русые, нос пуговкой. Лицо – будто солнышком умытое: кожа белая, фарфоровая. Румянец нежный, карминный. Глаза большие, темные, не поймешь, какого цвета. Раненые высовывают носы из-под одеял, откладывают газеты, бросают карты. Все любуются. Кто-то вспоминает: ждет его дома такая же Сашенька. Кто-то мечтает: вот только выйти бы на волю, будет у меня такая же Сашенька! Или даже лучше!
Но Александру не надо лучше. Ему вообще в этом случае двойная удача и везение: стульчик для девушки стоит рядом с его койкой. Сашенька садится, одергивает халатик и рассказывает: сначала про то, что на улице: про весну, про солнышко. Часто рассказывает, как у них в городе приходит весна. У нас же как? В марте едва-едва подтает грязный, изъеденный проталинами, обветшалый снег. А часто вообще не тает, а прессуется, твердеет и лежит до самого мая. И только в апреле лениво закапает с крыш капель, оттают лунки под деревьями, с шумным восторгом налетят в грязные лужи разбойники-воробьи. А в конце месяца вылезет где-нибудь под солнышком жидкая травка и чешуйчатые стебли мать-и-мачехи. Холодно, голодно живой природе. Но все радуются: зиму пережили, весна пришла!
А Сашенька родом из Астрахани. Там все по-другому. Едва отгуляли женские праздники, едва увяли цветы в вазах, едва торт доели, - и вот она, пожалуйста: богатая, щедрая, цветоносная, лучезарная весна! И птицы возвращаются с юга, и распускаются буйным цветом клумбы под окном. И солнце не скупится, как здесь, по капле расточая тепло, по градусу – суточную температуру. А загорится сразу небесным пожаром, разбудит мерзлую землю, развернет клейкие, блестящие, будто маслянистые, почки. Жарким дыханием согреет сердца.
- Зато в Мурманске северное сияние бывает, - вздыхает кто-то, на что сразу получает вердикт местной цензуры:
- Заткнись, дурак!
Когда про весну уже все сказано, Сашенька рассказывает другое: что читала в книгах, смотрела в кино. Иногда повторяется, но это не страшно. Это словно смотреть любимый фильм по несколько раз. Все слушают с удовольствием, спрашивают, интересуются. Ей, наверное, хочется погулять или вообще, по своим девичьим делам, но все просят: «Сашенька, не уходи!». И она остается.
Однажды Сашеньки не было больше недели. Александр извелся. И газеты не в радость, и кусок в горло не лез. Даже когда давали на обед по миске настоящего густого борща, у Александра так и осталась полная тарелка. Зато, когда вернулась Сашенька, не было предела радости!
Медленно, лениво двигалась по Земле весна. Медленно, лениво уходила из тела болезнь. Как будто они с ненастной холодной зимой были едины и во всем согласны. Но вот раскрылись под окном первые крупные бело-розовые цветки морозника. И, хотя, только начало апреля, и весна еще ненастоящая, обманчивая. Хотя солнце греет еле-еле, и даже нахохленные воробьи не спешат вылезать из своих укрытий, Александра упорно потянуло на поправку. Будто силы в его стойком, даже могучем организме, крепко спали, а с приходом весны пробудились, развернулись, как листва на деревьях, и теперь уже никакими холодными ветрами, никакими майскими снежными заносами было их не остановить и не развеять. И, как вылез он однажды утром из кровати, потянувшись с хрустом, так больше и не залезал туда до вечера. Хромал себе потихонечку. Сначала до зеркала. Е-мое! Черный, заросший, щеки впали, под глазами синяки, зубы не чистил два месяца. Приподнял рубаху. Живот аж внутрь ввалился, к позвоночнику прилип. Ну и ну! Выпросил у сестры мыло. Хотел и мочалку, но она замахнулась на него полотенцем.
- Совсем обнаглел, парень!
Но Александра полотенцем не напугать. И тогда он применяет единственное универсальное средство, годное во все времена: достает из тумбочки деньги и сует их в растопыренный карман. Пожертвование щедрое. Но и потребностей у Александра немало. И он, как в ресторане, заказывает. Ему и первое, и второе, и третье. И зубную щётку, и шампунь.
- Может, тебя ещё и постричь? - подозрительно спрашивает сестра.
Александр любит догадливых.
- И побрить! - ставит он как бы жирную точку. Точнее, восклицательный знак.
Сестра хмыкает, но молчит.
- И белье перестелите пожалуйста!
- Белье раз в неделю меняем! - не выдерживает сестра.
- Вот как раз неделя прошла! - уверяет Александр.
Сестра смотрит на него с негодованием. Но карман шуршит, долг зовёт! В этот же вечер Александр помыт, побрит, почищен, поглажен, хоть сегодня в ЗАГС. Единственное, конечно, Александр очень устал. Аж ноги дрожат. Но он мужественно претерпевает последнее испытание и валится, как подкошенный, спать. На чистом, как совесть медсестры, постельном белье.
На следующий день Александр встаёт с постели с трудом. Сказывается внезапная для организма изматывающая вчерашняя нагрузка. Он с тоской поглядывает на свое ложе, но, воспитывая в себе волю к победе, не ложится. Максимум позволяет себе кресло в комнате отдыха, и то на час.
- Рановато ты, парень, гонять начал, - предупреждает врач.
Но Александр непоколебим. На третий день сдается уже врач.
- Ну, если такой борзый, езжай на долечивание! Освобождаю койку, боец!
Александр и рад стараться.
Но дорогой солдат растрясли. О воде, о еде, о перевязках никто не подумал. И вместо выздоравливающих, оптимистично отправленных на реабилитацию, в госпиталь приехала уже инвалидная команда. За сутки тело Александра, напоминающее дуршлаг, дало сбой. Начался резкий откат назад. Александру ещё нелепо повезло. Он лежал первый у двери, и хирург, благодушно взявший на себя миссию первого осмотра, наткнулся на него. Врач, довольный жизнью и погодой, хорошо позавтракал и сейчас, не ожидая подвоха, бурчал про себя какую-то забытую песенку.
- Так, а здесь у нас что, коллеги? - спрашивает он, откидывая одеяло.
И тут же, со вдохом, втянул в себя невероятное количество посторонних запахов. Бинты мокрые, в расплывающихся пятнах всех цветов радуги: от красного до зелёного. Хирург заорал так, что прибежали, наверное, из соседнего корпуса, и через несколько минут Александр лежал под наркозом. Остальных в порядке срочного перевода, то есть ещё через сутки, отправили обратно.
Но весна безоговорочно вступала в свои права. Живительным нектаром отпаивала болящих, утешала страждущих. И Александр, как и заморенный фикус в столовой, начал потихоньку оживать. Но теперь он полностью подготовлен к борьбе. И утром, занимая очередь во все места общественного посещения, он оказывается обладателем настоящего богатства. И снова выходит из душа настоящим женихом: благоухающим и довольным.
Кормят в новом госпитале неплохо. Есть телевизор в холле, общипанный попугай в клетке. Лежачих нет, поэтому бойцы бродят по территории в поисках развлечений. Александр доволен. Но спустя несколько дней какая-то неясная тоска начинает тревожить его сердце. Потом тоска обретает осязаемую форму, и в голове, один за другим, всплывают прелестные незримые образы Сашеньки. Её голос. Её темные, как будто растерянные, глаза. Когда она рассказывает, то смотрит куда-то в пустоту, улыбается своим мыслям. И эта простая, полудетская радость выливается в особую мягкую интонацию. Александру кажется, что только он может уловить и почувствовать её. И даже иногда - что вся эта радость и есть для него одного. Что собратья по несчастью - только случайные любезные свидетели этого маленького, но такого бесценного чуда.
Но наконец, выпустили на волю! В отпуск! И Александр первым делом возвращается в свой госпиталь. С нетерпением вбегает по ступенькам наверх. Как тут все изменилось за месяц! Заглядывает в свою палату, здоровается с парнями. Половина уже новичков. Перекидываются по паре слов, Александр аккуратно интересуется, куда делись мужики. Почти все на поправку. Слово «почти» цепляется за ухо, напрягает мозг подозрением. Александр вздыхает, но унывать сейчас никак нельзя. И он идет искать кого-нибудь из медперсонала.
- Простите, а где найти Сашеньку? - спрашивает он проходящего врача и вдруг, заметив знакомый силуэт, улыбается: - Да вот же она, в конце коридора. Стоит, смотрит!
- Вряд ли она смотрит, она ничего не видит.
- Как не видит?
- Да вот так. От слова совсем.
- А как же она..?
- Ну, она же все помнит.
И врач вдруг сам ласково зовет:
- Сашенька, поди сюда, милая!
Она послушно идет, опираясь о стену. Идёт на голос, прислушиваясь к звукам. Это видно. Она, будто звезда, блуждающая во мраке, стремится найти свой путь во Вселенной. Посередине пути теряет уверенность и останавливается.
- Иди, милая! Мы здесь!
Получив ориентир, Сашенька улыбается и двигается дальше.
- Сашенька, это Александр. Узнаешь?
Сашенька снова улыбается. Да. Она помнит. Вдруг тянет руки, трогает его лицо. Рисует для себя, как картину: нос, губы, брови. И по тому, как вздрагивают тонкие ноздри, Александр понимает: хочет почувствовать его запах.
- Это он так смотрит, руками. Привыкай, парень! - говорит врач и уходит.
И Александр остается с Сашенькой наедине. А она улыбается и смотрит. Только как бы не на него, а насквозь. Медленно проходит оцепенение от шока, и Александр снова, с особенной нежностью, любуется ею. Не может не любоваться. Сколько же долгих часов она провела на этом стульчике, рассказывая им о разном, рисуя перед их зрячими глазами живые картины прошлого, настоящего, будущего. Рассказывала так живо, внимательно и чутко отмечая детали, страдая и радуясь. Как будто касалась души каждого своего случайного слушателя.
А в самом конце коридора намечается движение. Это санитарки развозят в тележках постельное белье и, заглядывая в палаты, ведут громкоголосую статистику: здесь нужно, здесь не нужно. Александра коробит, он морщится от досады. Санитарки задевают какие-то тончайшие струны его души, нарушают звучание тихой чудесной музыки.
- Пойдём на улицу! - неожиданно для самого себя предлагает он. Видит растерянный взгляд и понимает: ему нужно помочь Сашеньке. Тогда, недолго думая, он берет правой рукой её за талию, а левой придерживает её за руку. Сашенька не упрямится, но стоит. Тогда Александр вдруг спохватывается: наверное, нужно ещё и говорить. Раз ступенька, два ступенька, прямо, прямо, поворот. Как стишок. С такой надёжной поддержкой Сашенька сразу веселеет. Ей легко, а Александру приятно: он вдруг чувствует себя настоящим рыцарем. А ещё он никогда не обнимал Сашеньку за талию. Да и вообще уже не помнит, кого и когда обнимал. Было все, конечно, но давно, в той прошлой, безвозвратно ушедшей, ненастоящей жизни.
На пороге их встречает яркое ласковое солнце. Сашенька неожиданно жмурится. Оказывается, она видит яркий свет. Или чувствует. Потом Александр узнает: у неё ещё осталось фантомное зрение. Она помнит образы предметов, и упрямая память, не желая мириться с новым положением, рождает их снова и снова в незрячих глазах. Справа от входа - клумба с тюльпанами. Полузаброшенные, они стойко, год от года, рождаются из коричневых луковиц, выпуская мощные зелёные стрелы. И в начале мая распускаются пышным цветом. Сашенька не может видеть тюльпаны, но тут же поворачивает к ним голову. И Александр снова догадывается: она чувствует их запах. Он подводит её к цветам, и она трогает их крупные упругие чашечки. Розовые её губы вздрагивают, и она целует крепкие лепестки, пачкая нос молоточками тычинок. Александр улыбается. Может, она думает, что там прячется Дюймовочка? Сашенька встаёт, и Александр видит у неё на лице крошечные золотые пылинки. Он хочет их стряхнуть, но как-то стесняется. А у Сашенька уже просится дальше. И Александр ведёт её к пышно цветущей заломанной яблоне или вишне. Сашенька трогает шершавую кору, и лаковые, едва раскрывшиеся гладкие листья, и трепещущие тонкие лепестки.
- А там что? - неожиданно спрашивает она и смотрит вдаль. Александр хочет рассказать, но не умеет. Там небо, ласковое. И солнце, ласковое. И деревья. Тоже ласковые. Нескладно. Он напрягает мозг, аж из ушей дым. Вспоминает, как писал сочинения в школе. Блин, но там не про небо было. Про войну. Про восьмое марта. Про собаку - Найду. Тогда Сашенька поднимает лицо вверх, и сама рассказывает:
- Небо голубой лазурью залито. Облака резвыми корабликами.
Александр поражается: а это она как поняла? Потом запоздало догадывается: ветерок дует, значит и облака движутся. Долго гуляют, и Александр с каждой минутой все больше убеждается, что Сашенька видит больше него. И мир её бесконечно прекрасный, полыхает всеми цветами радуги. И в маленькой груди её чуткое любящее сердце. И душа - чистая, прозрачная, как вода в горном ручье. И не он показывает ей этот мир, а напротив, она открывает его заново для него.
Робко нарушив тишину, из окна госпиталя раздались глубокие прекрасные звуки музыки. И, только увидев грациозный поворот головы, Александр спрашивает:
- Ты раньше танцевала?
Сашенька кивает.
- Потанцуй для меня, - просит Александр, - вот тут хорошо, ровно.
Девушка удивляется его просьбе, но не возражает. Она начинает несмело, прислушиваясь к нежным тающим звукам, как бы пробует пространство вокруг себя. Но в изломе её поднятых рук сквозит такая непередаваемая изысканная грация, а в изгибе тонкого стана такая неповторимая женственность, что Александр на минуту забывает дышать. А Сашенька танцует все смелее, как будто завоевывая пространство и время, покоряя этот мир своей несгибаемой волей, бесконечным смирением и силой всепоглощающего света своей души. Александр смотрит и не верит своим глазам. Не может на этой Земле родиться нечто столь совершенное и прекрасное. Не может обычное тело вместить столько таланта. Не может простое человеческое сердце вместить столько божественной любви.
А Сашенька танцует все быстрее и легче. А музыка вторит ей, покорная движениям маленькой танцовщицы. Она тоже восхищается ее искусством. Как будто мир склонился к её ногам. И, наконец, частыми шажками пробежав по кругу, Сашенька воздела руки к небу и тут же, тяжело дыша, склонилась в глубоком реверансе. После быстрого кружения она, очевидно, потеряла ориентир и, улыбаясь и часто дыша, ждала, когда Александр подаст голос. Но он, совершенно сраженный увиденным, ещё несколько минут молчал. Наконец, опомнился.
- Сашенька, милая! - только и смог сказать он, и взял её за руки.
А Сашенька рада что смогла подарить ему частицу своего прекрасного мира.
А за ужином Александр отмечает еще одну удивительную особенность: Сашенька кушает так деликатно, и так аппетитно, что Александру хочется попробовать из её тарелки. Кажется, что у нее не каша и разбодяженный кофе, а нектар и амброзия. И, отведав их, приобретаешь бессмертие. Вообще, Александру не полагается тут ужинать, но он снова подкидывает денежек в оттопыренный карман и даже бронирует койку на ночь. Скучновато без Сашеньки в мужской палате, но ничего. Александр ложится и начинает вспоминать весь сегодняшний день. От изобилия времени смакует каждое воспоминание, улыбается, смакую каждую минуту. Заходит сестра, и Александр поплотнее заворачивается в одеяло: теперь главное, чтобы не вкатили ничего по ошибке. А то поставят клизму, литров на восемь, вместо соседа. Ранним вечером мужики уже спят. Кто-то стонет во сне, кто-то ругается. Но Александр привычный, не обращает внимания. И в пленительных мечтах о новом чудесном дне засыпает крепким сном выздоравливающего человека.
Рано утром – обход. Врач, будто в немом кино, молча обходит больных, одним глазом просматривая карты, и иногда что-то черкает в них вечным пером, ничего не объясняя. Но, обнаружив «зайца», он неожиданно останавливается.
- А Сашеньку сегодня на операцию отправили.
Александр подскакивает.
- Как это? На какую операцию?
- На глазах. Вчера поздно ночью освободилось место, сегодня утром отправили. Наверное, уже прооперировали. Она очень переживала, просила тебе сказать, парень.
- А куда отправили? Там навещать можно?
- Можно, но не сейчас, денька через два приезжай, парень. А адрес у сестры спросишь.
Александр в замешательстве. Ну вот, все планы насмарку. Хотя, с другой стороны… И он быстро соображает съездить домой к матери. Александр окончательно вылезает из койки, обеими ногами попадает в брюки. Время – самый драгоценный, невосполнимый ресурс жизни. Это особенно остро понимаешь в больничной палате, от которой направо по коридору процедурная, а налево - морг. И, когда из палаты везут на каталке, только и следи, чтобы не перепутали.
На поезде до дома - почти сутки. Это Александру не подходит. И он берет билет на самолет. С каким-то даже небольшим смущением проходит в салон. Оказывается, он давно отвык от цивилизации. И аккуратный ежик здесь давно не в почте, и солдатская форма воспринимается с пренебрежением. То ли дело, генерал. Но все равно, Александр - видный парень, и девушки в салоне оглядывают его с любопытством. И чемодан у них не влезает, и время бы спросить. Но Александр делает скучное лицо и притворяется спящим. У него есть, кому чемоданы таскать. И он с удовольствием снова погружается в мысли о Сашеньке.
Даже с небольшой грустью думает: после операции она уже будет ходить сама. А ему так нравилось обнимать её тонкую талию, держать за руки. Но тут же краснеет: вот же он скотина - эгоист! Разве не хочется ей, как всякому нормальному человеку, быть свободной? Бежать по пыльной дороге, кататься на велосипеде, не вымеряя каждый следующий шаг? Танцевать! И рисовать густой акварелью этот большой удивительный мир. Александру почему-то представляется мастерская, заваленная картинами в рамах, заставленная банками с кистями и палитрами. Там Сашенька. На носу у неё краска, руки выпачканы по локоть. А он подходит к ней и обнимает. И не за талию, а по-настоящему, как свою девушку. И целует так долго, что у обоих перехватывает дыхание. И все, что бывает потом, ему тоже представляется так живо и действенно, что Александр чувствует себя неуютно. Надо успокоиться. И тогда он с усилием начинает думать о другом. Теперь ему видится скверик у дома и, почему-то, дождь. И они с Сашенькой под большим зелёным зонтом. Им некуда торопиться. Ни сегодня, ни завтра. Они прижимаются друг к другу, чтобы уместиться под ним вдвоем, хотя такой острой необходимости нет. Дождь - теплый. Крупные его капли брызгают на лицо, и Сашенька смеется. И он снова обнимает её и целует так беззастенчиво и нескромно, что горячее учащенное дыхание обжигает им кожу. Да что ж такое!
Александр снова ворочается в кресле. Думать о Сашеньке пока чревато, ведь ещё лететь. И Александр волевым решением заставляет себя заснуть. Это выходит так успешно, что просыпается он в пустом самолёте. Обеспокоенная стюардесса трясёт его за плечо, одновременно пытаясь определить степень алкогольного опьянения пассажира. Но у Александра ни в одном глазу. Это он просто по армейской привычке: спит, пока можно.
В метро он смешивается с толпой, особо не успевая никого рассмотреть. Но, выйдя в город, снова чувствует неловкость. Там, на войне, он везде - свой. А здесь здоровый парень в камуфляже вызывает у прохожих тревогу. Вдруг полезет в фонтан купаться или, чего доброго, начнёт песни орать.
Когда звонит в дверь домой, екает и на секунду замирает сердце. Как там мама? Не так уж она молода для ежедневных тревог о сыне. Дверь распахивается, и на пороге появляется она. Мама так плачет, что Александр пугается и бежит на кухню, накапать на кусочек сахара валокордин.
К его приезду накрыт богатый разносолами стол. Все, что Александр когда-то любил, - на нем. И мама, подкладывая ему в тарелку, настраивается на долгий разговор, на неспешную трапезу. Но проблема в том, что Александр отучился есть нормально. Метет все без разбору, не глядя. И так быстро, будто еще в армии, и у него тридцать секунд до взлета. Мама не успевает даже наглядеться на сына, как Александр уже наелся и соловеет от домашнего покоя, от обильной пищи, и его неудержимо клонит ко сну.
- А мясо-то я забыла! – вспоминает мама и бежит на кухню доставать из духовки горячее ароматное жаркое.
Она хлопочет, торопится. Но, когда возвращается в комнату, Александр, привалившись к стенке дивана, уже крепко спит. Мама ставит блюдо на подставку, снимает прихватки-рукавицы. Не успела. Она садится напротив и, облокотившись на руку, смотрит на Александра. Разглядывает каждую морщинку, каждую мелочь. Он возмужал, изменился. Что-то суровое, незнакомое, появилось в его лице. Точнее даже наоборот. Он вообще стал другим человеком. И теперь мама, внимательно вглядываясь, скрупулезно и настойчиво ищет в нем знакомые черты.
Александр просыпается аж на следующий день. И тут же встречается с полными тихой тревоги и бесконечной любви глазами. Мама тихонько спрашивает: «Ну как ты там, сынок? Расскажи…»
Только что рассказать тебе, мама? Он вспоминает, мгновениями, будто проматывает перед глазами пленку кинофильма, войну, ранение, госпиталь. Когда варишься в этом котле каждый день, привыкаешь. Получается, что вроде ничего, жить можно. Даже какие-то простые бытовые радости присутствуют. Так устроен человек - он приспосабливается. Но, не то что в доме, и в аптеке нет столько валокордина, сколько нужно, чтобы все это выслушать.
Да и рассказ получился бы какой-то однообразный. Каждый новый день – с надеждой, что не убьют. Иногда даже – с короткой полудетской молитвой единому для всех времен и народов, Богу: только вывези! Только не брось! Ведь на войне атеистов мало. Каждому нужно уповать на что-то. Да, в руке – автомат, на поясе – граната. Но в побитой, израненной душе дрожит упрямым немым огоньком – вера. Вера в то, что есть в этом мире кто-то, хоть Бог, хоть ангел-хранитель, хоть вселенский разум. Кто-то, кто отведет невидимой рукою беду, прикроет бесплотным телом. Сохранит, сбережет, помилует. И в агонии смертной тоски не оставит погибать в одиночестве…
Нет, про войну – не стоит. Про Сашеньку? Слишком еще деликатная, несущественная тема для беседы. И нет таких слов, чтобы все объяснить. И не хочется потревожить, таинство, зарождающееся в душе. Так получается, что шатался где-то долгих полтора года, а рассказать не о чем... Но, не зная, как попрощаться с мамой, пытаясь хоть чем-то занять ее мысли, Александр, приоткрывая завесу тайны, обещает:
- Мама, я с собой девушку привезу. Она красавица. И зовут Сашенькой.
Новость о девушке не слишком утешает мать, и Александр с грустью понимает это.
- Привози, привози конечно, - машинально говорит мама, и смотрит с усталой тоской. Глядит, и не может наглядеться на прощание.
Александру грустно, стыдно. Ведь он мог весь отпуск посвятить поездке домой. Но что же делать, если он уже взрослый. И теперь не вся его душа принадлежит родному дому. Он даже с пацанами не успел встретиться. Знал, если увидятся, - надолго завязнет в приятельских гулянках.
Двое суток пролетели, как в тумане. И вот уже Александр стоит возле глазного госпиталя. Длинные серые корпуса. Елки, и где ее теперь искать? И вдруг видит: стоит на больничном крыльце.
- Сашенька!
Она тут же поворачивается к нему, смотрит счастливо, улыбается. И бесконечная восторженная радость наполняет сердце Александра. Видит! Она его видит! Но проходит несколько мгновений, и в душу закрадывается сомнение. А еще через несколько - на смену восторгу приходит такое же бесконечное разочарование. Нет, Сашенька снова ищет его, прислушиваясь к звукам, смотрит, как будто насквозь… Как же так? За доли секунды его душа воспаряет белым голубем к небесам, и тут же серым булыжником падает вниз. Но Сашенька весела, и Александр, со вздохом отбросив мысли о несправедливости жизни, спешит к ней. И, как-то так случайно, само собой происходит, что нежные розовые губы тянутся ему навстречу, и Александр, осторожно обняв ее за талию, целует.
А потом, не сговариваясь, оба поворачиваются прочь от дверей госпиталя и идут гулять. А Сашенька как-то необыкновенно, удивительно красива. Что-то новое, незнакомое появилось в ней за время его отсутствия. Видимо, она думала о нем. Ждала этой встречи. И даже печальные новости не смогли разрушить ее светлых чувств. Александр вздыхает и навсегда, безвозвратно смиряется с мыслью о том, что Сашенька, наверное, никогда не будет видеть. Он, собственно, и хотел этого для нее самой. А лично ему и так хорошо. Он – ее защитник, рыцарь в сияющих доспехах. И его рука так приятно и тесно обнимает девичий стан. И в любое мгновение он может смахнуть ресничку с ее щеки, стереть ярко-желтую пыльцу одуванчика. И она его слушается. А в награду рассказывает удивительные прекрасные вещи, которые Сашенька почему-то видит, а Александр – нет. И Александр преклоняется перед ее редким бесценным даром. И вообще просто преклоняется. Перед красотой, мудростью, терпением, перед гармонией и щедростью ее пылкой отзывчивой души.
Садятся на скамейку. Александру весело, его разобрало. Теперь он тоже хочет научиться видеть руками. Закрывает глаза. Сашенька смеется, прижимается к его ладони щекой. И они снова целуются, и не могут оторваться друг от друга, как после бесконечно долгой разлуки.
Потом снова гуляют. Территория новая, неосвоенная, и Александр рассказывает Сашеньке все. У него, конечно, смешно получается. Но он старается, пыхтит, вспоминает забытые слова. Солдату ведь слова не нужны – за тебя уже все подумали и придумали. Ты – только исполняй. Вот, за неиспользованием, и вылетают из головы подлежащие и сказуемые.
Они заворачивают за последний корпус и Александр неожиданно резко останавливается.
- Туда не пойдем!
- Почему?
Александр сначала молчит. Перед ними – кладбище. Наспех сооруженное. Могилы – свежими холмиками, только вчера выкопали. Имен нет, только листочки какие-то треплет на ветру. И так – до самого горизонта.
- Что там? – снова спрашивает Сашенька.
Александр не знает, как объяснить. Он сам готов сейчас ослепнуть, только не видеть это. Вот ведь, тебя тащили, несли на себе товарищи. Под обстрелом, рискуя жизнью, тянули с поля боя за руки, за ноги, под мышки – тут уж, как пришлось. Наконец, кое-как перевязанного, измученного, но живого, сдали медикам. Те обкололи по-быстрому, напичкали животворящей химией, и в вертолет. И даже, получается, вертолет не подбили, доставили до места назначения. Едва вытащили из вертолета – сразу на стол хирургу. Тот колдовал часов пять, матерясь сквозь зубы, вытаскивая парня с того света. И все равно нашла она, проклятая. Как будто шла по пятам, бормоча и радуясь: все равно будешь мой, беги – не беги...
- Тут цветы, Сашенька! Много цветов!
- Какие?
- Голубые, зеленые…
Тут Александр понимает: зеленых цветов, наверное, вообще не бывает. Да, не важно! И он увлекает Сашеньку за собой, прочь от мерзкого зрелища.
В конце дня Александр провожает Сашеньку в палату. Условия тут, конечно, роскошные – палата на двоих. Даже какой-то старенький телевизор торчит из стены. Это, типа, такое радио. Александр на минуту отвлекается, но тут же снова погружается в свои мысли. Признание тяготит его душу.
- Ты расстроен?
Как Сашенька это поняла? Но Александр уже устал удивляться. Проще просто привыкнуть, что она все видит и все понимает, причем быстрее, чем он сам.
- Сашенька…, - Александр целует ее руки, трогает волосы. Подбирает слова.
- Сашенька, милая… у меня завтра последний день отпуска. Я уезжаю.
- Надолго?
Кто бы знал…
- Обратно…
- Нет!
Вдруг Сашенька, встав на цыпочки, обнимает обеими руками его лицо, смотрит в самую душу темными прекрасными глазами.
- Прости меня...
- Нет!
И она, прижимаясь к нему всем телом, целует его, орошая слезами, будоража желанием. Александр закрывает глаза. Он тоже хочет видеть её руками. Вдыхать её запах. Познавать каждый сантиметр её тела. Помнить её - сердцем. Легко, не смущаясь, Сашенька скидывает халатик, явив свету прекрасное, воспетое поэтами в стихах и прозе, тело молодой женщины. Она не думает о случайных свидетелях - она их не увидит. И, охваченный любовным пожаром, отдавшись неистовству душевного порыва, Александр отвечает ей. Погибни, воля! Умолкни, благоразумие! Пускай подождет весь мир. И только веление жадной, неутомимой юности, только блаженство обжигающей страсти правят этой Землей. А где-то там, на краю Вселенной, во славу новой, в узах рождённой любви, вспыхнет молодая звезда…
Рано утром обход. Сестра, обнаружив в одной кровати сразу два тела, набирает в грудь воздуха, но врач неожиданно выпихивает ее из палаты. Да что вы, Вера Андревна, в самом деле. Нашли, о чем переживать. Сашенька через день-другой - на выписку, возвращается к себе, в госпиталь. А этот, залетный… Врач машет рукой и берет сестру за локоть. Идемте, Вера Андревна, работы много.
Молодые просыпаются поздно, но Сашенька не хочет вставать. Она трогает тело Александра, целует тихонько, невольно вызывая новую волну страсти. Они пропускают дневной обход, потом – вечерний. Сестра тоже не заходит, боится. И только поздно вечером Александр, зацеловав Сашеньку с ног до головы, до тонких пальчиков, собирается. Ему пора. Сашенька не может его проводить. И она сворачивается на кровати калачиком и отворачивается к стене.
Вернувшись в свой госпиталь, Сашенька становится молчалива. Она больше не ходит к раненым, ничего не рассказывает. В основном – лежит, свернувшись клубочком, в кровати. Иногда – бродит по коридору, как тень. Некоторые солдатики, видя красивую девушку, увлекаются, заигрывают. Но Сашенька равнодушна к происходящему. Перед каждой плановой выпиской врач берет Сашенькину карту, мнется, хмурит косматые брови. Он ее жалеет. Куда она поедет? В интернат? К старикам? И он снова рисует в карте: то сердце пошаливает, то сторонние хрипы. То нацепит на Сашеньку какой-нибудь прибор. Прибор жужжит целые сутки. Потом врач смотрит расшифровку – давление ниже нормы. Непорядок! Пока анализы, пока суть да дело – еще неделя проходит оправданно.
И так бесконечно тянется время, складываясь месяцами без единой весточки с фронта. Но однажды врач неожиданно находит Сашеньку.
- Сашенька, поди сюда, милая!
Она слышит, но не идёт.
- Сашенька!
Тогда врач сам подходит.
- Сашенька, Александр погиб!
И первый раз в жизни черная слепая завеса падает перед ее глазами. Страшный крик вырывается из ее груди. Невозможно даже представить, что такое маленькое хрупкое существо может так отчаянно, так страшно кричать. Она бьется в руках врача. Отшатывается от него, ударяясь затылком о стену. Врач сердится и почти насильно подхватывает ее на руки, удерживая с трудом. Но Сашенька вырывается.
- Сестра, вколите ей успокоительное!
Под воздействием мощного транквилизатора Сашенька утихает. Она не успокаивается, а как бы безвольно сползает по мягкому креслу вниз. Тело становится ватным, как будто в нем нет костей.
- Ей ещё, наверное, на опознание ехать? - спрашивает сестра, выбрасывая вату и шприц.
- Да, там и опознавать нечего, - машет рукой врач.
Они уходят, а Сашенька остается. В незрячих глазах нет слез. Только горячей живой кровью плачет юная растерзанная душа…
Днем и ночью, без сна и покоя, одержимо и неустанно, работает война - чудовищная фабрика смерти. Люди, опомнитесь! Остановите её, наконец...
Свидетельство о публикации №226102901479
Маринетта Авдеева 08.11.2026 09:43 Заявить о нарушении
Марете Сокольская 08.11.2026 12:25 Заявить о нарушении