О писателях 17

Жорж Санд была вовсе не Санд. И даже не Жорж. И к тому же не была мужчиной. Поэтому её не пускали в партер. Вернее, пускали, но только когда она была Жорж Санд. И хотя она им не была, в партер всё же проходила потому, что дёшево. Из-за этого определить, писатель она или всё же писательница, было крайне затруднительно. Зато, не смотря на постоянные революции и реставрации, сплошная романтика.


Герцен любил поспать допоздна. Бывало, раскинется на перине под балдахином с кистями и трубит до обеда. А если раньше приходилось вставать, то он делался раздражительным и ругался на чём свет стоит. А тут вдруг такой гвалт под окнами, что даже любопытно, кто это там шумит. Выглянул Герцен в форточку, видит — толпа. И все галдят. А что кричат, разобрать невозможно. Все в форме и вроде в футбол хотят играть, но ни с капитанами команд определиться не могут, ни на одних правилах сойтись. Поздновато в декабре они мяч затеяли, думает Герцен, а сам в одеяло кутается. К вечеру толпу разогнали, конечно, а он вернулся в кровать, но уснуть уже не мог.


Пелевин любил пофилософствовать. А философия такое дело, что не всё всегда ему понятно, зато всегда умно звучит. А главное, смешно. Бывало, откроет философский словарь, зажмурится и ткнет пальцем наугад. А философский словарь, надо сказать, такая штука, что там куда угодно тычь, не промахнёшься. Почитает Пелевин объяснение натыканного термина, а там уж больно всё по-философски. Ну, он, конечно, своими словами перескажет, как в школе учат, но быстро потеряет нить. Приходится ему свои мысли записывать, а записей аккурат на роман набегает. Что ни термин, то роман. Много там в словаре ещё осталось терминов?