О литераторах 28

Даниель Дефо был очень разносторонним. С одной стороны он был вроде бы как тори, а с другой, понятно, виги. Споры всегда были о том, с какой же он был кто. С целью это выяснить к нему даже пробовали подключать приборы. Но он же был разносторонним, и споры начинались уже тут. Непонятно было, на какую сторону их крепить. Поэтому его самого прикрепили к позорному столбу, чтобы не вертелся. Однако, вместо позора он заработал там триумф. В общем, его секрет так и не раскрыли. А секрет Дефо заключался в том, что он постоянно менял полярность, но об этом знали только те, на кого он шпионил. Ну, и романы писал между делом.


Демьян Бедный был вовсе не Демьян. И совсем уж не Бедный. Ну, поначалу может и был бедноват, но потом перестал. А прозвище-то приклеилось, хотя и было не его. Тут уж ничего не поделаешь. По крайней мере, звучало оно не хуже, чем какой-нибудь Бонч-Бруевич, а главное, почти как Горький. А вот усы подкачали. Хотя они у нашего вечного студента и были, но куда им было тягаться с Горьковскими. Тут даже цитаты вождя не помогали, от них усы лучше не росли. И с богатырями у него не сложилось. Может потому, что у богатырей усищи и бородища были почище Горьковских. А самое главное, его усы ни за курсом партии не следили, ни в стихах не разбирались. Всё же, кроме усов нужно ещё кое-что иметь.


Михаил Пришвин любил природу. Но и про ружьишко не забывал. С ружьишком-то оно сподручней, особенно если учесть, что природа была не в курсе, что по ней шастает известный литератор. К счастью, в наших широтах снегов Килиманджаро не водилось, водились только наши местные снега. И хотя Пришвина последовательно упекали сначала за революцию, потом за контрреволюцию, природу он от этого любить не переставал. С ружьишком так вообще на партизана смахивал. А его маршрутам сам Сенкевич вместе с Конюховым позавидовали бы. Оставался еще вопрос цензуры, которая Пришвина не любила. Но этот вопрос писатель обошёл посмертно.


Мольер любил своё. Причём, чьё бы оно ни было. И ничуть не стеснялся. Тем более, что после его обработки чьё-либо становилось уже его. Бывало, зажмёт в тисках чье-то и напильником ему затачивает углы, чтобы поострее было. Ему говорят, что, мол с колюще-режущим вас в театр не пропустят, там рамка на входе. А он только плотоядно ухмыляется и ещё острее затачивает. Порой, конечно, обернёт острое для мягкости балетом, к примеру, но это только для маскировки. В общем, доставалось от него по полной программе. А мог бы спокойно стать обойщиком.