Альтруистка. Маски. Глава 4

Две капли упали на выцветший подрясник, оставив после себя пару тёмных клякс. Михаил резко, как от внезапной боли, поднес руку к лицу, зажал глаза и постоял так какое-то время, пока не унялись рыдания. Когда он отнял ладонь от лица, оно снова выражало прежнюю решимость, но решимость какую-то отчаянную. Это были глаза загнанного в тупик зверя.

В который раз Михаил постарался занять себя: поправил фитиль в лампадке, проверил, насколько хватит ещё ладану в кадиле. Сегодня утром он не пошёл на службу, сказавшись больным, - и теперь чувствовал себя прескверно, потому что обманул свое начальство и свою паству - всех тех, кто относился к нему с абсолютным доверием.

Он не был хворым - его болезнь носила абсолютно другую природу, нежели простуда. А, может быть, он всё-таки был болен? Ведь болезни человеческие столь многолики - и не все они возникают от переохлаждения. Ещё как случаются и болезни от пожара духовного, который полыхает в человеке, - и ничем его не унять, никакой микстурой.

Эх, надо было идти на службу и служить! Ведь Михаил прекрасно знал лекарство от своей и вообще любой хвори, но сегодня он еле поднялся с постели, - такая слабость разбила все его тело. Если в теле есть воля - оно поднимется и будет совершать чудеса, каким бы малохольным ни было. Если воли нет, то самый казавшийся непобедимым исполин рухнет и развалится на мелкие кусочки. Гранит превратится в известняк, - так случилось и с Михаилом.

Он скучал. Он скучал по ней и мучился без неё. Зачем было отпускать Олимпиаду в это далекое и таящее в себе так много опасностей и соблазнов путешествие? Михаил пытался читать, писать, работать, столярничать (нужно было сколотить леса для подновления росписи храма), но в мыслях постоянно возвращался к Олимпиаде, её образу, - и это мешало ему сосредоточиться, низводило до нуля все его старания не думать о ней. Он помнил в мельчайших деталях, как падают и рассыпаются по спине ее локоны, - те самые, которые она так безжалостно обрезала. Он помнил, как пахнет ее кожа, - малиной со сливками, тонко, сладко, - и мысль о том, что какой-то другой мужчина может сейчас, в эту самую минуту, наслаждаться этим ароматом, сводила Михаила с ума. Но как было удержать её? Смешно сказать: отец Михаил держит собственную жену в затворницах, потому что она ни в грош его не ставит!

Бывают такие, самые тяжкие, моменты в жизни, когда кажется, что Бог отдалился, он смотрит на тебя, может быть, что-то ждёт, но, - о ужас! - взгляд его не выражает привычной доброты и радения. Это наваждение - от дьявола, но как сильно оно въедается в человеческую мысль, как парализует волю, растаптывает веру в то, что есть Отец небесный, который ни на секунду не забывает своего попечения о человеке!

Но как эти дикие мысли переворачивают все в душе человека, заставляя его думать, что он остался один-одинешенек во всей Вселенной! С таким вселенским одиночеством, без Бога, и весь мир не нужен человеку! Все его богатства, все его красоты, облинялые и тусклые, не представляют больше никакого интереса, не несут в себе никакого вдохновения!

Отец Михаил переживал сейчас именно это: ему казалось, что Господь смотрит на него - и молчит! Молчит впервые в жизни. Обычно они всегда как бы говорили друг с другом, а сейчас Миша словно под воду ушел: не мог вымолвить ни слова, открывал рот, давился и захлопывал губы. Ему казалось, что весь он - в такой плотной пустоте, барахтается в толще постного масла, и никто не слышит его, кричи - не кричи.

По кому или чему были его слёзы в этот час? Да, он плакал ещё и потому, что любимая женщина оставила его. Но ещё более щемящая тревога и ничем неутолимое страдание возникали из ощущения богооставленности, которому нечего было противопоставить. Нечем заменить Господа.

Отец Михаил чувствовал себя в западне: он понимал, что никакую другую женщину, кроме Олимпиады, любить он никогда больше не будет. А эта женщина, сколько раз она вспомнила о нём во время своего увлекательного путешествия по Европе? Кажется, он безошибочно знал ответ на этот вопрос… В моменты, когда Михаил чувствовал себя в западне, в его голове возникал голос, который, вопреки бытующим представлениям, не был ни тонок, ни вкрадчив, ни плаксив, - а раздавался с отчаянием, но раскатисто и уверенно, этакий красивый мужской голос, - как будто сам Михаил говорил с собою. «Зачем тебе молиться? Ты и так молишься по кругу весь день напролет: то утреннее правило, то вечернее, но литургию служишь, то литию, то панихиду… Разве этого мало? И разве это избавило тебя от горести предательства, от страданий, - разве можешь ты в полноте назвать себя счастливым человеком? И молитва, как она любопытно устроена, - действия большинства из них нет никакой возможности проверить: молитвы о других, далеких, от кого нет вестей, и о таких, от кого их ожидать не приходится, об усопших, которые, напомнят о себе разве что мимолётным воспоминанием, ощущением, которое никогда не знаешь, откуда приходит. Не плод ли это нашего разыгравшегося воображения? Не самообман ли, в который так хочется верить? Говорят, молитва помогает… Сколько раз она помогла тебе самому, - на пальцах пересчитать можно?» Примерно такое говорил голос из глубины Михаила, - из глубины или все-таки извне?

Этот голос никогда не спорил, не обижал и, стоило только завести с ним беседу, уводил в такие дали, из которых сложно было вернуться к реальной жизни, - такой, какой создал её Господь. И в этом иллюзорном мире можно было блуждать целыми днями, задаваясь вопросами, - не в силах поднять рукИ. А это одно только и требовалось, - поднять руку и осенить себя крестным знамением! Господь - небесный творец, который разделил свой холст-материю и свой инструмент с человеком, сделав его земным творцом. Преобразовывать жизнь из уродливой в прекрасную - это, должно быть, предназначение человека и, в некотором роде, его долг, - поэтому ему никак, ни при каких условиях, нельзя опускать руки.

Несмотря на молодость, отец Михаил знал, что голос, призванный посеять в его душе сомнение, ропот, даже озлобление, появляется именно тогда, когда он в изнеможении опускает руки. Когда он сам ослабляет борьбу и начинает жалеть себя, зачастую - на пустом месте. Нет никакой богооставленности человека, - даже если Бог молчит, Он всегда рядом. И ведь зачастую совсем не обязательно говорить, чтобы оказать действенную помощь. Врачу совершенно ни к чему знать все чувства и страхи пациента, - для него диагноз и так ясен как день.

А вот что точно бывает - это оставление Бога человеком, и отец Михаил, несмотря на свое священство, столько раз подпадал под сладкие, но ядовитые чары самосожаления. Выход из этого состояния - только через одну-единственную дверь. Мужчина решительно поднялся на ноги, встал под образами, начертил по себе вертикальную линию, обозначающую стойкость, и горизонтальную, от плеча к плечу, выражающую смирение. «Господи, прошу тебя, выведи из уныния, дай силы бороться со своими страстями и страхами! Мне, и моей бедной Оле, потому что ты дал мне ее в жены, и я взял ее, с большой радостью, готовый держать за неё ответ. А теперь, как я могу бороться за неё, если она ускользает от меня, как тончайший шёлк сквозь пальцы? Как можно бороться за воду, которая ушла в песок? Мне это невозможно, но Тебе - все возможно! Сегодня я вынужден препоручить её Тебе, ибо я даже не знаю, где она сейчас находится…»

А в это время за более чем две тысячи верст от Санкт-Петербурга в одной из узких туринских улочкек две тени слились в одну. Ночь наступала быстрее, чем кажется. Олимпиаде всякий раз казалось, что она сможет поймать вечер за хвостик, удержать в руках золотистую жар-птицу заката, насладиться в полной мере мягкими, безветренными сумерками, - но всякий раз она теряла этот момент, а когда опоминалась, от жар-птицы оставалось только одно тонкое, острое перо, упавшее на линию горизонта.

Ночь наступала быстрее, чем думала Олимпиада, и сейчас она успела лишь инстинктивно выставить ладонь перед собой, - и ладонь уперлась в горячую и прочную, как щит, грудную клетку Мерца. И почему она вдруг запротивилась, - сама ведь втайне ждала, когда же Мерц, наконец, проявит больше настойчивости, - а теперь не понимала, что с ней стряслось. Как будто какая-то сила, отдельная от Олимпиады, подняла её руки в предостерегающем жесте.

Мерц был окрылен своей маленькой славой: тем, что Ломброзо выделил его из остальной аудитории, - и это, видимо, подогрело его решимость сегодня вечером. В темноте сверкали влажные белки его глаз; очертания губ, которые неумолимо сокращали расстояние до рта Олимпиады, были такими притягательными. Ночь не исказила черт его лица, наоборот, они казались какими-то особенно волнительными в этот час. Олимпиада и сама не понимала, что с ней приключилось, - пойди разбери! Может быть, снова накатившая тошнота не способствовала романтическому настрою.

Наткнувшись на руки Олимпиады, Мерц замер, а потом наклонился совсем близко к девушке и шепнул, щекоча своим дыханием мочку ее уха.

- Ну что ж, так даже интересней…

Отпрянул, отпустил её, и они снова зашагали по улочке по направлению к гостинице, в которой остановилась Оля. В темноте этого не было заметно, но Мерц то и дело бросал на свою спутницу горячие взгляды. Несмотря на снедающее желание прикоснуться к ней, а не тратить время на разговоры, молодой человек снова завел беседу.
 
- Ты ещё не видела Туринскую плащаницу? Она тут совсем рядом, в десяти минутах ходьбы, в соборе Иоанна Крестителя.

- А ведь действительно, я уже столько дней в Турине и не видела, наверное, главной его святыни. А ты - католик?

- Я крещен в лютеранской церкви. Но, знаешь, за то время, пока я жил в Москве, как-то проникся христианством. Мне нравятся православные храмы, на ваших службах всегда торжественно, вкусно пахнет ладаном, в летний зной - прохладно, в зимнюю стужу - столько народу набивается, что становится тепло, и это приятное тепло разливается по телу и не может не касаться души…

- Похоже, ты был частым гостем в наших храмах? Разве лютеранам можно молиться вместе с христианами? Насколько я знаю, и ход службы и все устройство церкви и её канонов у нас различно.

- Да, но кто мне может запретить посещать православные службы, если у меня к ним лежит душа? Каждый человек сам выбирает, как ему верить и верить ли вообще. Лютеране, к счастью, до меня не дотянулись, - он улыбнулся. - Моя семья слишком далеко и от Москвы, и от Мюнхена, чтобы каким-то образом влиять на меня в этом вопросе. Да и я, как никак, уже не маленький мальчик и сам могу принимать решения. Ни один православный священник меня ни разу не выгнал из храма, напротив, все относились ко мне с большим участием. Я могу с уверенностью сказать, что христианство мне ближе по духу, несмотря на его каноны, правила, на его подвижничество - а, возможно, как раз благодаря ему. Хочешь, мы завтра вместе сходим к Плащанице?

- Хочу, - приглушенно ответила Олимпиада.

- Договорились! Зайду за тобой, как обычно…

- Нет, давай после обеда, - я не очень хорошо себя чувствую, хочу выспаться. Мы так насыщенно проводили последние дни, что я, похоже, немного выдохлась.

- Хорошо, - согласился Мерц, но голос его дрогнул. - Знаешь, я скоро уезжаю, моя вакация подходит к концу. У меня возникла смелая мысль предложить тебе поехать со мной в Мюнхен, показать тебе город. Мне кажется, что, несмотря на древнюю историю, за ним большое будущее! Из него выйдет много прогрессивных, толковых людей. Возможно, они даже перевернут ход мировой истории! Не знаю, как это объяснить, - но мне это чудится в самом воздухе Мюнхена… Но это, конечно, очень самоуверенно с моей стороны, - тебя, наверное, тоже ждут дома… Я и так позволил себе слишком многое, хотя, признаюсь честно, это были светлые и радостные дни в моей жизни. Знаешь, если я когда-нибудь тебе пригожусь, ты можешь смело найти меня или писать мне на адрес, который легко запомнить, - Мюнхен, Розенштрассе, 9. Розенштрассе - как роза, и сама девятка тоже похожа на цветок. Запомнила? Мне обязательно перепадут весточку от тебя, даже если меня не будет на месте. Там есть старая аптека, которая работает в этом здании добрых два века и, смею надеться, ещё долго никуда не денется. Так вот, там спроси Мерца Шуле - и нас обязательно свяжут друг с другом.

- Какие-то прям шпионские страсти! - улыбнулась Оля, заходя в свою дверь.

- То ли ещё будет! Если раньше люди разговаривали друг с другом, то теперь они будут следить друг за другом… До завтра, прекрасная славянка! Я буду ждать нашей встречи!