Самообвяз

Красная нить — на запястье
Под горизонт
Под оболочки глаз
Нет больше заразы
Нет больше горла и рта
Подобие тела
Подобие дома
И всё, что придёт, — там и расплавится
Вытекает тьма
Сквозь дыры в черепе набивать соломой
Себя
Так день изо дня
Плакало веретено
Расскажу тебе сказку про добро и зло
До осени спи соломенным сном
А пока
ничего, ничего, ничего

Брат Степан вернулся с чужбины не весь. Где-то там остался его страх, его крик, его право умереть. С дороги клонило в сон нищадно, но понимал — стоит лечь и вытечет душа через нос. Чёрными вязкими каплями. Душа будет мезкой, густой. Через носоглотку попадёт на язык. Красновато-солёной.

Начать решил с мизинца. Первую кость следует доставать на рассвете. Сейчас пусть сон приложит свинцовым одеялом, а завтра начнёт обряд.
В темноте нашёл родной дом. Скрипнул дверью и, прокравшись, упал на холодную кровать.

Снились нечётные сны. Про то, как работал в поле саблей и ружьём. Про то, как мальцом наматывал сено на крестовины. Если получалось связать сено — получалось тело — тело хоронил. Если расплеталось сено — улюлюкал, кричал, играл, гадал, сжигал. А пепел уходил в поля. Про то, как с Марьянкой вязали ленточки на деревья.

Проснулся в поле. Утро выползало, здесь оно не спешило начинаться. За полем село. Ружьё в траве. Значит, дом всё ещё здесь. Мёртвые травы под щеками. Люцерна и клевер в веках, под веками, за белками глаз. Пил прокисшую брагу из бурдюка, пока не забрезжило солнце. А как вышла вся — ухватился и кость достал. В хмельную голову не приходила боль и не сочилась душа. Вытащил из рубахи нитку и, проложив соломой, перевязал что осталось. Не чувствовал шумной головы, но когда грудь показалась решетом — взял ружьё и вспоминал, каково это. Три пули: в сердце дуба, в сердце ясеня, точно в цель. Вороны и мелкие птахи пугались — взлетали. Пугались — падали камнем. Брат Степан бредил и смеялся. Но потом затих. Взглянул. И выдрал кость. Отдал второй палец.

От него пахло кровью и гарью. Как причитала мать. Как увидела — бросилась к печи. Достала лечебные травы, чистую холстину и принялась перематывать, перематывать, перематывать. С каждым оборотом — шептала. В каждом обороте — заговор и проклятие.

Снились нечётные сны. Шумел чёрный дождик, по небу барабанила гроза. Снилось, будто из запястья идут сухие стебли рогоза, в животе мелкое колючее сено. Крестовина в плечах и хребте.

«Ребро за решетом!
Грудная клетка — проходной двор!
Только ветер бродит. Кто там был — тот вышел вон!»

Снилось, как играли с Марьяшкой. Из рук в руки бегает ленточка. Повяжешь на палец. Потянешь — развяжется. Перекрещены руки. Заплетись, плетень! Марьяшка смеялась беззубо и звонко. Запястье к запястью, пальцы растопырены, точно лучи. Рыжие нити на рыжих волосах, и не поймёшь, где волос, а где обвязь. Сквозь поле, сквозь заросли крапивы, и там за ними высилось старое дерево, на ветвях которого год за годом, за каждой встречей, вырастали ленточки. Это было её дерево.

«Кости в землю! Органы в печь!
Чем меньше плоти — тем меньше стеречь!»

Утром Степан неважно улыбнулся да и пошёл на охоту. Пил, смеялся и кидался зубами в пруд. Добыл двух зайцев, двух лисиц. Выследил. Промеж глаз всадил. Принёс в дом, а мать сразу бросилась менять повязку. Холстина отдиралась, запеклась. А как сняла — под ней все пять пальцев — толстые плетёные снопы. Сгибаются, перевязанные сотней ниток. Как малого учила веники плести да лапти. Не забыл, чему учила. И опять заговаривала.

«— Так вытекла душа!
Вытекла душа! Неспеша журчала,
пела, напевала
сквозь соломенное горло,
сквозь изгиб зрачка,
как слеза, медленно, как улитка.

— Ах, как же так? Как же так! —
причитала мать.
— Нельзя ж так запросто душу терять!
Убежала — поймать,
привязать, пришить...
Бог — там, где душа!
Там, где душа — там и любить научишься!»

Снились нечётные сны. Снилось, как пытался удавиться, но горло уже стало насквозь соломенным. Плетёное тысячью нитей. Крепкое, как камень, горло. Утром Степан взялся за косу. Работа давалась легко. Каждый взмах — как удар. После того как вынул кости — руки стали лёгкими и сильными. Сколько ни косил — ни на грамм не выдохся. Как стемнело — расплел рубаху на лоскуты и перевязал запястья, локти и плечи.

«— А помнишь, как тебя крестили? Маленького, красненького, немого. Окунул тебя батюшка раз — молчишь, только глазами хлопаешь. А глаза умные, глаза такие синие-синие. Как пропасть. Окунул батюшка два — молчишь. Но как окунул на третий, да святой водицей по темени из горсти полил — ты так и залился тонким криком. Плакал, всхлипывал. И все плакали, падала соль на смолёные доски церковки».

Снились нечётные сны. Утром Степан помогал мужикам. В одиночку таскал сосновые брёвна. Такие толстые, что и четверо бы не подняли. Рубил, ставил, колотил. Никто его не помнил, никто его не узнавал. Когда спрашивали — лишь окровавленно улыбался. Зубы все забыл в пруду. А волосы сами пропали, лишь венчали голову тонкие струпья чертополоха.

Мужики мялись, курили. Кто-то ругался и крестился, кто-то ушёл.

Степан смеялся без голоса. Ветер бил насквозь горла. Сруб поставили. До обеда управились! Так радостно. Теперь всё нипочём.

Сложнее всего было вынуть рёбра. Было больно впервые. Было больно так. Боль забрала глаза, череп забрала и дышать тяжко давала. Обезумевшего погрузили его на телегу мужики и тащили из леса до села. Бормотали бабки. Плакали, ранки перематывали. И в каждом обороте — заговор и проклятие.

«Заговорённый

Кострома

Почему одержим собственными костями

Мы соломой грудь набьём, залечим, зашьём

Как иголку в стоге сена

Душа сожмётся, задержится, съёжится

А там, где душа, — там и любить научишься»

Больше сны не снились.

И утром как взялся Степан косить, да так и косил без устали. День косил, два косил. На третий день ничего на поле не осталось. Всё покосил.

Снёс заросли крапивы. И за крапивой показалось дерево. Дуб гнилой. В голубом, в рыжем, в алом, в пожухлых ленточках.

Долго смотрел. Не глазами, а стеблями.

Потом перевернул косу. Тупым лезвием выпотрошил себя, оскопил да и пошёл назад.

Напевал, напевал песенки, набивал соломой. Находил монетки, камешки, ленточки. Находил ниточки и подвязывал.

Подбегали дети, вязали ленточки, и стало так легко. Вот бы ноги. Такие ноги, чтоб обойти весь мир. Никогда не останавливаться. И сломал бедро. Улыбнулся овёс, улыбнулась крапива, втянулась и прилегла рядом, как жена. Лишившись костей — больше он не мог шевелиться. Лежал и нехотя смотрел в небо. Ветер перебирал сено в груди. Птицы прилетали, садились, не боялись.

Наутро мужики несли вчетвером. Несли молча. Пятый шёл впереди. Без шапки. С красной нитью в руках. А бабы в чёрном шли следом. Молились, шептали, проклинали. Каждая о своём и каждая в общем хоре.

Село не плачет — поёт

Не хоронит — сеет

Как сам себя разъял

Так огонь соберёт

Как кости разбросал

Так земля их примет

В радости и горе

Соломенным сном

Красными нитями

В поле.

И тут из хаты вышла одна. Дети держатся за кафтан. Не в чёрном. В белом с красной каймой. Поставили перед ней чучело Степана. Она упала коленями в пыль. Смотрела долго. На крапиву, рогоз и чертополох. Коснулась там, где было лицо, и узнала. Не плакала. Лишь попросила не сжигать его. Ради всего святого.

Не сжигать его.

—

И я здесь

Стою

В поле

Руки врозь

Ветру не выдуть

Солому

Из груди

И я уже

Почти

Почва

Почти

Ничего

Почти

Сон

Соломенный

Слепой

Жду, когда ветер додумает меня до конца

Но

Что-то неспелое, вечное

На темечке теплится, как зерно под снегом