История английской литературы-4

    Лекция №4. Канон и антиканон: Шекспир, Диккенс, Джойс, Хини и «низкие» жанры


   Вступление


   Разговор о литературном каноне удобнее всего начать с ситуации выбора, знакомой каждому, кто составлял учебную программу или список литературы для экзамена, поскольку из множества текстов, созданных за столетия, приходится отбирать сравнительно небольшое число имён, и этот отбор редко бывает случайным, хотя и не всегда осознаётся как решение с последствиями. Канон складывается из решений, принимаемых в школах и университетах, из редакторских предпочтений составителей антологий, из рецензий и премиальных списков, и каждое из этих решений вносит вклад в то, что позже начинает восприниматься как естественная последовательность национальной литературы. Антологии и экзаменационные требования закрепляют одни имена и вытесняют другие, причём вытеснение происходит не столько через запрет, сколько через умолчание и отсутствие в списках, и потому работа канона редко становится предметом обсуждения. Премии и критика ускоряют признание, но не создают его из ничего, поскольку репутация автора должна быть подготовлена предшествующей работой издателей, переводчиков и читателей, и без этой подготовки премия остаётся фактом биографии, а не событием литературной истории. Границы канона подвижны и зависят от задач, которые ставит перед собой дисциплина в конкретный момент, и потому вопрос о каноне является вопросом об институтах и их решениях, а не только о вкусе или эстетической ценности. Канон открывает доступ к традиции, но одновременно закрывает альтернативные линии, и это двойственное действие составляет его главную особенность, которую нельзя игнорировать при построении курса. Читатель, получивший список обязательных авторов, приобретает ориентацию в материале, но платой за ориентацию становится невидимость тех текстов, которые в список не попали, и эта плата редко осознаётся теми, кто пользуется готовой схемой.

   Антиканон существует внутри той же системы отбора, а не вне её, и потому противопоставление канона и антиканона как внешних друг другу сил упрощает картину и скрывает механизмы, которые производят оба списка. «Низкие» жанры и региональные традиции позволяют увидеть, что канон не исчерпывает литературу, но они не отменяют его необходимости, поскольку без канона невозможна ни ориентация в материале, ни передача знания следующим поколениям. Классика и канон — не одно и то же, и различие между ними полезно удерживать, поскольку оно помогает отделить ценностное суждение от институционального закрепления и увидеть, что не всякая классика канонична и не всякий канонический текст является классикой в строгом смысле. Задача курса состоит не в замене канона антиканоном, а в понимании того, как работает отбор и что остаётся за его пределами, и потому разговор о каноне должен сочетаться с разговором о тех силах, которые его поддерживают и оспаривают. Канон полезен, пока его границы осознаются, и потому критическое отношение к канону не отменяет его необходимости, а делает его использование более точным и менее догматичным. История литературы является историей выборов, и каждый выбор исключает одни возможности и открывает другие, и это обстоятельство следует удерживать в уме при любом разговоре о традиции. Понимание работы отбора является условием критического чтения, поскольку оно позволяет увидеть, что список обязательных авторов является результатом решений, а не природным фактом, и что за каждым именем стоит работа институтов, которые редко осознаются как политические.


   Часть 1. Как формируется канон: институты, антологии, премии


   Школа выполняет роль первого фильтра, через который проходит текст, прежде чем попасть в поле зрения широкой читательской аудитории, и этот фильтр действует задолго до того, как читатель открывает книгу. Обязательные авторы, включённые в экзаменационные списки, закрепляются в памяти поколений не столько через самостоятельное чтение, сколько через требования к знанию определённого набора текстов, и потому их присутствие в культуре поддерживается институционально, а не только читательским интересом. Шекспир и Диккенс сохраняют присутствие в школьных программах во многом потому, что экзаменационные советы воспроизводят их из десятилетия в десятилетие, а издательский рынок отвечает на этот спрос выпуском комментированных изданий, предназначенных специально для школ. Школьный канон консервативнее университетского, и этот разрыв показателен, поскольку он отражает разные функции образования, одна из которых связана с передачей культурной памяти, а другая с анализом и пересмотром. Первый фильтр отбора действует задолго до того, как читатель открывает книгу, и потому его работа редко осознаётся как решение о том, что стоит помнить, а что можно оставить без внимания. Учителя, приезжавшие из метрополии в колонии, привозили с собой собственные представления о том, что следует читать, и их вкусы влияли на выбор текстов не меньше, чем официальные инструкции, и этот факт показывает, что канон передаётся не только через документы, но и через привычки. Школьная антология оказывалась не нейтральным собранием образцов, а инструментом отбора, закреплявшим определённую версию литературной истории, и потому история преподавания является частью истории самой литературы.

   Университетская кафедра придаёт тексту исследовательский вес, без которого автор редко удерживается в каноне на протяжении десятилетий, и этот вес создаётся не только лекциями, но и всей инфраструктурой дисциплины. Лекционные курсы и семинары воспроизводят канон через повторение имён и через выбор текстов для анализа, и студенты, проходящие курс, усваивают не только содержание, но и иерархию значимости. Диссертации и монографии закрепляют одни произведения как достойные подробного изучения, а другие оставляют без внимания, и это распределение внимания влияет на репутацию авторов сильнее, чем рецензии в периодике. Научная периодика выполняет функцию долговременной памяти дисциплины, поскольку статьи и обзоры поддерживают или оспаривают место автора в исследовательском поле, и без этой поддержки даже яркий текст может выпасть из поля зрения через несколько десятилетий. Академический канон меняется медленнее, чем школьный, но и он подвержен сдвигам, которые становятся заметны при сравнении учебных планов разных десятилетий и при анализе цитатных практик. Конференции создают площадки, где репутация автора подтверждается или оспаривается, и потому они являются не только местом обмена идеями, но и механизмом поддержания канона. Университетская кафедра, таким образом, является не просто местом работы исследователей, а институтом, который производит и воспроизводит представление о том, что такое литература и какие тексты заслуживают внимания.

   Антология является материальной формой канона, поскольку она делает отбор видимым через компоновку, рубрикацию и комментарий, и потому её изучение является частью анализа канона. «Сборник Тоттеля», изданный Ричардом Тоттелом в 1557 году, представляет собой первый сохранившийся печатный сборник английской лирики и считается исследователями моментом, закрепившим формы, которые затем воспроизводились столетиями. В этом сборнике были напечатаны стихотворения Томаса Уайетта и Генри Говарда, графа Суррея, и именно через него в английскую традицию вошли сонет и белый стих, и потому его значение для формирования национального канона лирики признаётся исследователями. «Золотая сокровищница» Фрэнсиса Тёрнера Пэлгрейва, впервые опубликованная в 1861 году, стала стандартной антологией на сто с лишним лет и много сделала для закрепления представления о «лучших» стихах на английском языке. Пэлгрейв составлял её в сотрудничестве с Альфредом Теннисоном, который был тогда поэтом-лауреатом, и это сотрудничество придало сборнику дополнительный авторитет, хотя сам Пэлгрейв не всегда следовал вкусам Теннисона. «Нортоновская антология английской литературы», выпущенная в 1962 году и с тех пор прошедшая множество изданий, стала университетским стандартом, чьи редакции отражают сдвиги в дисциплине, включая расширение канона за счёт женщин-писательниц и постколониальных авторов. Антология не просто перечисляет тексты, она создаёт версию истории литературы, и потому её изучение позволяет увидеть, как работает канонизация и какие интересы она поддерживает.

   Премии вводят автора в поле внимания быстрее, чем академическая критика, хотя их воздействие не всегда оказывается долговременным и не всегда совпадает с последующей академической оценкой. Букеровская премия и её аналоги изменили конфигурацию признания во второй половине XX века, поскольку премиальный список становится ориентиром для издателей, переводчиков и читателей, и потому он влияет на доступность текстов. Критика закрепляет репутацию через рецензии и обзоры, но рецензия, опубликованная в влиятельном издании, может повлиять на судьбу книги сильнее, чем последующие академические статьи, и этот факт показывает, что признание имеет несколько измерений. Премиальный список не всегда совпадает с последующей академической оценкой, и это несовпадение показывает, что признание имеет несколько измерений и что канон не является прямым отражением качества. Признание, полученное через премию, ускоряет вхождение в канон, но не гарантирует его, поскольку канон требует повторяющегося внимания на протяжении поколений и поддержки институтов, которые располагают ресурсами для отбора и распространения текстов. Литературные агенты, обосновавшиеся в Лондоне, играли роль посредников между авторами и издателями, и их вкусы влияли на то, какие рукописи доходили до печати, и потому их деятельность является частью истории канона. Премии и критика, таким образом, являются не просто механизмами оценки, а институтами, которые формируют представление о том, что такое хорошая литература и какие тексты заслуживают внимания.

   Канон является институциональным продуктом, а не открытием, и это утверждение не отменяет ценности текстов, вошедших в него, но требует внимания к механизмам, которые его поддерживают. Его границы поддерживаются решениями, которые редко выглядят политическими, поскольку принимаются в форме редакторских предпочтений, экзаменационных требований и рекомендаций научных руководителей, и потому их работа остаётся невидимой для тех, кто пользуется её результатами. Институты действуют через привычки и ожидания, а не только через декларации, и потому их влияние на канон редко осознаётся как решение о том, что стоит помнить, а что можно оставить без внимания. Осознание институциональной природы канона не отменяет его полезности, поскольку без канона невозможна ни ориентация в материале, ни передача знания, но оно позволяет использовать канон с пониманием его пределов. Оно позволяет использовать канон с пониманием его пределов и с готовностью пересматривать те решения, которые кажутся самоочевидными, а потому особенно нуждаются в проверке. Канон можно использовать, понимая его границы и историчность, и это понимание является условием точного описания литературной истории, которое не сводится к механическому применению готовых формул. Институциональная история дисциплины показывает, что границы канона являются результатом решений, а не естественных законов, и что эти решения можно оспаривать и пересматривать, и потому критическое отношение к канону является частью литературоведческой работы.


   Часть 2. «Большая четвёрка» и её региональные коррективы


   Шекспир занимает центральное место в английском каноне, но это положение закреплено не только качеством текстов, сколько издательской и театральной историей, которая создавала и поддерживала его репутацию на протяжении столетий. Первое фолио 1623 года создало корпус, который затем воспроизводился в новых редакциях, и каждое поколение редакторов вносило свои изменения в текст и в его интерпретацию, и потому канонический Шекспир является результатом совместной работы издателей и комментаторов. Театральные постановки и экранизации поддерживают присутствие Шекспира в культурной памяти, и школьное преподавание закрепляет его как обязательного автора, и потому его центральность является не только литературным, но и институциональным фактом. Центральность Шекспира не означает, что его тексты не менялись в восприятии, поскольку каждая эпоха читает его по-своему и выбирает разные пьесы для канонизации, и потому его место в каноне является подвижным, хотя и устойчивым. Его случай показывает, что канон создаётся совместной работой издателей, актёров, критиков и педагогов, а не только гением автора, и потому анализ канона требует внимания к институтам, которые его поддерживают. Многотомные собрания, выпускавшиеся в XVIII веке, формировали представление о том, что такое национальная литература, и это представление затем передавалось следующим поколениям читателей, и потому Шекспир стал центральной фигурой не сразу, а в результате усилий актёров, редакторов и критиков. Шекспир, таким образом, является не просто автором, а институтом, который поддерживается множеством практик и который нельзя понять без анализа этих практик.

   Диккенс вошёл в канон через массовую популярность, а не через предварительное академическое признание, и это обстоятельство важно для понимания механизмов канонизации. Его романы печатались выпусками и формировали читательские привычки викторианской эпохи, а их успех у широкой аудитории создавал спрос на новые произведения, и потому Диккенс был в первую очередь популярным автором, а не классиком. Позднейшая критика легитимировала Диккенса как классика, но не отменила его массовой природы, и потому его случай показывает, что канон может включать тексты, начинавшиеся как популярная продукция. Школьные программы сохраняют Диккенса как обязательного автора, хотя современные читатели не всегда разделяют вкусы викторианской публики, и этот разрыв показывает, что канон передаётся через институты, а не только через читательский интерес. Его положение в каноне является результатом длительного процесса, в котором массовое чтение и академическая оценка взаимодействовали, а не противостояли друг другу, и потому его случай является примером того, как популярность может стать ступенью к канонизации. Романы Диккенса в своё время были популярной литературой, печатавшейся выпусками, и лишь позже они вошли в канон как классика, и этот переход показывает, что граница между высокой и массовой литературой подвижна. Диккенс, таким образом, является не только автором, но и примером того, как канон вбирает в себя массовую литературу, и потому его изучение требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и распространялись его тексты.

    Джойс вошёл в канон через полемику, а не через немедленное признание, и его случай показывает, как скандал может стать ступенью к канонизации. «Улисс» сначала воспринимался как скандальный текст, публикация которого сопровождалась судебными разбирательствами, а затем стал предметом академического изучения и источником исследовательских индустрий, и потому его история является примером того, как скандал может стать частью канона. Критика 1920–30-х годов закрепила Джойса как модернистского классика, и университетские курсы сделали его обязательным автором для изучения модернизма, и потому его канонизация была поддержана академическими институтами. Канонизация Джойса сопровождалась пересмотром критериев литературности, поскольку его тексты требовали нового понимания того, что такое роман и как он может быть устроен, и потому его включение в канон изменило представление о литературе. Его место в каноне не является самоочевидным, но оно поддерживается постоянным вниманием критики и преподавания, и потому его случай показывает, что канон требует повторяющегося внимания, а не единичного признания. Джойс не просто добавляет ирландский материал к английской форме, а перестраивает саму форму так, чтобы она могла вместить множественность голосов и регистров, и потому его канонизация связана с изменением самого языка литературы. Джойс, таким образом, является не только автором, но и примером того, как канон меняется под влиянием текстов, которые сопротивляются готовым формам, и потому его изучение требует внимания к языковой фактуре и к институциональным условиям, в которых он работал.

   Хини вошёл в канон как поэт, чья репутация складывалась в североирландском контексте, а затем была подтверждена английскими и международными институциями, и потому его случай показывает, что региональное происхождение не является препятствием для канонизации. Его ранние сборники были замечены критикой и получили премии, что ускорило его признание, но не создало его из ничего, и потому его канонизация была подготовлена предшествующей работой критиков и издателей. Преподавание в университетах закрепило его место в поэтическом каноне, а Нобелевская премия 1995 года сделала его имя известным за пределами профессионального сообщества, и потому его признание имеет несколько измерений. Включение Хини в канон сопровождалось спорами о границах английской поэзии и о том, может ли поэт из Северной Ирландии считаться частью английской традиции, и потому его случай показывает, что канон связан с вопросами национальной принадлежности. Его случай показывает, что региональное происхождение не является препятствием для канонизации, но оно влияет на то, как читается и преподаётся его поэзия, и потому его изучение требует внимания к контексту, в котором он работал. Хини работал с диалектной лексикой и синтаксисом, но его отношение к языку было сложным и рефлексивным, и это отличает его от писателей, которые используют диалект как экзотический материал, и потому его канонизация связана с переопределением границ английского языка. Хини, таким образом, является не только поэтом, но и примером того, как региональная традиция входит в канон, не растворяясь в нём, и потому его изучение требует внимания к языковым и институциональным условиям, в которых создавалась его поэзия.

   «Большая четвёрка» не исчерпывает традицию, поскольку шотландская, валлийская и ирландская линии имеют собственные каноны, складывавшиеся в иных институциональных условиях, и потому включение этих линий требует не дополнения перечня, а изменения рамки. Региональные традиции развивались вокруг собственных университетов, журналов и литературных обществ, и их периодизация не совпадает с английской, и потому их изучение требует собственных критериев и собственных контекстов. Включение этих линий требует не дополнения перечня, а изменения рамки, поскольку регион является не приложением к центру, а равноправной линией, и потому их присутствие в курсе должно быть постоянным, а не эпизодическим. Канон, построенный только на «большой четвёрке», остаётся картой одного региона, выданной за карту целого, и потому региональные коррективы являются не дополнением, а условием точного описания. Региональные коррективы не отменяют значения Шекспира, Диккенса, Джойса и Хини, но они показывают, что канон всегда является выбором, а не полным описанием традиции, и потому их включение меняет представление о том, что такое английская литература. Шотландское Возрождение XVIII века, валлийское возрождение эйстедвода и ирландское литературное возрождение имеют разные временные рамки, и это расхождение существенно для понимания литературы Британских островов, и потому региональные традиции должны идти сквозь все периоды курса. Региональные коррективы, таким образом, являются не просто добавлением новых имён, а изменением самой рамки, в которой рассматривается литературная история, и потому они требуют внимания к языковым и институциональным условиям, в которых создавались эти традиции.


   Часть 3. Критика канона: гендер, класс, раса, регион


   Гендерное измерение канона проявляется в систематическом исключении писательниц из антологий и учебных планов, и это исключение не было случайным, поскольку оно поддерживалось представлениями о том, чья поэзия достойна национального наследия. Антологии XIX века почти не включали женщин-поэтесс, и их отсутствие воспринималось как естественное, поскольку представления о литературном качестве были связаны с гендерными предпочтениями, и потому исключение писательниц было не столько эстетическим, сколько идеологическим. Феминистская критика 1970–80-х годов начала работу по восстановлению забытых имён, и эта работа потребовала не только архивных усилий, но и пересмотра критериев оценки, и потому она изменила не только перечень, но и правила его составления. Восстановление показало, что критерии, казавшиеся нейтральными, были связаны с гендерными предпочтениями, и это открытие повлияло на всю историю литературы, и потому гендерный анализ канона является частью критики власти. Гендерный анализ канона показывает, что его нейтральность была мнимой, и потому критика канона является частью критики власти, а не дополнением к литературоведению. Когда исследовательницы 1970-х годов начали возвращать в оборот тексты забытых писательниц, они обнаружили, что эти тексты не просто дополняют канон, а требуют изменения представлений о литературном качестве, и потому их работа изменила сам принцип составления перечня. Гендерное измерение канона, таким образом, является не частным вопросом, а частью более широкой проблемы отбора, и потому его анализ требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты.

   Классовое измерение канона связано с доступом к публикации и образованию, поскольку авторы из низших слоёв общества редко имели возможности для вхождения в литературное поле, и потому их исключение поддерживалось институциональными условиями, а не только эстетическими оценками. Рабочие поэты редко попадали в антологии, даже если их тексты пользовались успехом у читателей, и их исключение поддерживалось институциональными условиями, а не только эстетическими оценками, и потому классовый анализ канона требует внимания к условиям публикации. Джон Клэр, поэт-крестьянин XIX века, сопротивлялся стандартизации языка и создавал тексты, которые не вписывались в нормы литературного английского, и его случай показывает, что классовое происхождение влияло на оценку не меньше, чем качество текстов. Классовый анализ канона требует внимания к институциональным условиям публикации, поскольку доступ к издателю и образование автора определяли, какие тексты могли быть созданы и сохранены, и потому исключение рабочих авторов из канона не было абсолютным, но оно было достаточно системным, чтобы исказить картину литературной истории. Исключение рабочих авторов из канона не было абсолютным, но оно было достаточно системным, чтобы исказить картину литературной истории, и потому классовый анализ канона является необходимым инструментом понимания того, как литература связана с социальными отношениями. Клэр создавал то, что исследователи называют «вечнозелёным языком», противопоставляя его нормативным требованиям и утверждая иную связь между словом и средой, и потому его случай показывает, что диалект может быть не ограничением, а ресурсом для поэтического языка. Классовое измерение канона, таким образом, является не частным вопросом, а частью более широкой проблемы отбора, и потому его анализ требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты.

   Расовое и колониальное измерение канона связано с имперской историей, поскольку английская литература преподавалась в колониях как образец, закреплявший культурную иерархию, и потому канон формировался в условиях колониального господства. Постколониальная критика показала, что канон формировался в условиях колониального господства, и это влияние не всегда осознавалось теми, кто пользовался его результатами, и потому расовый анализ канона требует внимания к тому, чьи голоса оставались неслышными. Включение постколониальных авторов в канон изменило его состав, но не отменило иерархий, поскольку институциональные механизмы отбора продолжали действовать, и потому расширение канона не всегда приводит к изменению его правил. Расовый анализ канона требует внимания к тому, чьи голоса оставались неслышными и какие тексты не были переведены или изданы, и потому критика канона в этом измерении является не дополнением к литературоведению, а необходимым инструментом понимания того, как литература связана с историей власти. Критика канона в этом измерении является не дополнением к литературоведению, а необходимым инструментом понимания того, как литература связана с историей власти, и потому она требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты. Английская литература вошла в индийские программы как образец, и поколения студентов читали Мильтона и Шекспира как своих авторов, и этот проект создал парадокс, поскольку колонизированные овладели языком колонизатора и использовали его для антиколониальной борьбы. Расовое измерение канона, таким образом, является не частным вопросом, а частью более широкой проблемы отбора, и потому его анализ требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты.

   Региональное измерение канона проявляется в том, что лондонский центр становится точкой отсчёта, относительно которой другие традиции получают статус региональных, и потому это описание закрепляет иерархию, в которой центр определяет норму. Шотландские, валлийские и ирландские традиции описываются как «региональные», хотя имеют собственную историю и собственную периодизацию, и это описание закрепляет иерархию, в которой центр определяет норму, и потому региональный анализ канона требует внимания к этой иерархии. Региональные традиции развивались в иных институциональных условиях, и их включение в курс требует не дополнения перечня, а изменения рамки, поскольку регион является не приложением к центру, а равноправной линией. Анализ канона требует внимания к этой иерархии и к её институциональной поддержке, поскольку регион является не приложением к центру, а равноправной линией, и потому региональная критика является частью критики канона. Канон, построенный вокруг одного центра, остаётся картой одного региона, и потому региональная критика является частью критики канона, а не дополнением к ней. Шотландская литературная история складывается вокруг собственных институтов, которые не совпадают с лондонскими и задают иную хронологию, и потому её изучение требует внимания к институциональным условиям, а не только к именам. Региональное измерение канона, таким образом, является не частным вопросом, а частью более широкой проблемы отбора, и потому его анализ требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты.

   Канон является инструментом власти, поскольку определяет, что считается литературой и что остаётся за её пределами, и потому критика канона является частью критики власти. Критика канона не отменяет его необходимости, но требует осознанности в его использовании, поскольку без канона невозможна ни ориентация, ни передача знания, и потому осознанность предполагает внимание к тому, кто и на каких основаниях производит отбор. Осознанность предполагает внимание к тому, кто и на каких основаниях производит отбор, и к тому, какие интересы этот отбор поддерживает, и потому канон можно использовать, понимая его границы и историчность. Канон можно использовать, понимая его границы и историчность, и это понимание является условием точного описания литературной истории, и потому критическое отношение к канону не означает отказа от него. Критическое отношение к канону не означает отказа от него, оно означает, что оценка должна быть осознанной и обоснованной, и потому критика канона должна сочетаться с его использованием, а не заменять его. Без такого внимания история литературы превращается в перечень ярлыков, а не в разговор о текстах, и потому критическое отношение к канону является условием точного описания. Канон, таким образом, является не только инструментом отбора, но и инструментом власти, и потому его критика является частью более широкой работы по пересмотру оснований дисциплины.


   Часть 4. Антиканон и возвращение забытых авторов


   Антиканон существует внутри той же системы отбора, что и канон, и потому противопоставление канона и антиканона как внешних друг другу сил упрощает картину. Он указывает на границы канона, а не противостоит ему как внешняя альтернатива, поскольку тексты, исключённые из канона, не исчезают из истории, и потому антиканон является теневой стороной канона, а не его противоположностью. Тексты, исключённые из канона, не исчезают из истории, они продолжают читаться и влиять на письмо, и антиканон оказывается теневой стороной канона, а не его противоположностью, и потому его изучение необходимо для понимания того, как работает отбор. Изучение антиканона необходимо для понимания того, как работает отбор, поскольку без него история литературы остаётся односторонней и не объясняет, почему одни тексты сохраняются, а другие забываются, и потому антиканон является не перечнем «плохих» книг, а перечнем книг, выпавших из поля зрения по причинам, не связанным с их качеством. Антиканон является не перечнем «плохих» книг, а перечнем книг, выпавших из поля зрения по причинам, не связанным с их качеством, и потому его изучение помогает понять, как работает отбор и какие интересы за ним стоят. Популярные романы XVIII века, не входившие в канон, тем не менее формировали читательские привычки, без которых была бы невозможна литература следующего столетия, и потому их исключение из истории литературы обедняет понимание литературного процесса. Антиканон, таким образом, является не внешней альтернативой канону, а его теневой стороной, и потому его изучение является частью анализа канона, а не заменой этого анализа.

   Писательницы XIX века были возвращены в историю литературы усилиями феминистской критики 1970–80-х годов, и эта работа изменила не только перечень имён, но и критерии оценки. Анджела Лейтон и другие исследовательницы восстановили тексты, выпавшие из антологий, и показали, что их исключение было связано с гендерными предпочтениями, а не с недостатком литературных достоинств, и потому восстановление потребовало не только архивных усилий, но и пересмотра самих критериев. Восстановление потребовало не только архивных усилий, но и пересмотра самих критериев, поскольку тексты, казавшиеся второстепенными, обнаруживали иные способы организации повествования и иные темы, и потому возвращённые тексты не просто дополнили канон, а потребовали пересмотра его правил. Возвращённые тексты не просто дополнили канон, а потребовали пересмотра его правил, поскольку они показали, что критерии, казавшиеся универсальными, были исторически и социально обусловлены, и потому работа с антиканоном является теоретической, а не только архивной. Работа с антиканоном является теоретической, а не только архивной, поскольку она ставит вопрос о том, как устроен отбор и какие интересы за ним стоят, и потому она требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты. Феминистская критика 1970–80-х годов вернула в поле зрения Афру Бен, Мэри Уортли Монтегю и Элизабет Гаскелл, показав, как гендерные иерархии формировали литературную историю, и потому её работа изменила представление о том, что такое литературный канон. Возвращение забытых писательниц, таким образом, является не просто добавлением новых имён, а перестройкой поля, и потому оно требует внимания к критериям оценки, которые казались нейтральными, но на деле были связаны с гендерными предпочтениями.

   Региональные поэты и прозаики существовали рядом с магистральной традицией, но редко попадали в антологии, и их тексты формировали локальные читательские среды, и потому их включение меняет представление о том, что такое литературная традиция. Включение этих авторов меняет представление о том, что такое литературная традиция, поскольку оно показывает, что канон строится вокруг определённого центра, и потому региональный антиканон показывает, что канон не является полным описанием литературы. Региональный антиканон показывает, что канон не является полным описанием литературы, и потому изучение региональных традиций требует собственных критериев периодизации, а не механического переноса английской схемы. Тексты, созданные на шотландском, валлийском или ирландском языках, часто оставались за пределами английского канона, хотя их влияние на литературную жизнь было значительным, и потому включение этих текстов в курс является не дополнением к канону, а изменением рамки. Включение этих текстов в курс является не дополнением к канону, а изменением рамки, в которой рассматривается литературная история, и потому оно требует внимания к языковым и институциональным условиям, в которых создавались эти традиции. Валлийская поэзия бардов сохраняла непрерывность с раннего средневековья, и её метрическая система не была заимствована из английской, и потому её исключение из английского канона является не случайным, а системным. Региональный антиканон, таким образом, является не просто добавлением новых имён, а изменением рамки, в которой рассматривается литературная история, и потому он требует внимания к языковым и институциональным условиям, в которых создавались эти традиции.

   Массовая проза XVIII–XIX веков формировала читательские привычки, без которых невозможна литература следующего столетия, и её исключение из истории литературы обедняет понимание литературного процесса. Популярные романы не входили в канон, но влияли на технику повествования, поскольку авторы высокой литературы осваивали приёмы, выработанные в массовой прозе, и потому их исключение из канона не означает, что они не влияли на литературную историю. Их исключение из канона не означает, что они не влияли на литературную историю, и это обстоятельство требует пересмотра привычных оценок, поскольку массовая проза показывает, что канон не совпадает с реальным чтением. Массовая проза показывает, что канон не совпадает с реальным чтением, поскольку читатели часто выбирали тексты, не входившие в список образцовых произведений, и потому включение массовой прозы в курс меняет представление о литературной истории. Включение массовой прозы в курс меняет представление о литературной истории, поскольку оно показывает, что литература существует не только в каноне, но и в практике чтения, и потому история литературы должна включать историю массового чтения. Писатели, считавшиеся в своё время второстепенными, часто оказывались более влиятельными для последующих поколений, чем признанные классики, и это обстоятельство требует пересмотра привычных оценок, и потому массовая проза является не периферийным явлением, а частью литературного процесса. Массовая проза, таким образом, является не просто дополнением к канону, а частью литературной истории, и потому её изучение требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и распространялись эти тексты.

   Возвращение забытых имён меняет не только перечень, но и критерии оценки, по которым составляется этот перечень, и потому оно является не просто добавлением, а перестройкой поля. Критерии, казавшиеся универсальными, обнаруживают свою историчность, и восстановление оказывается не просто добавлением, а перестройкой поля, и потому работа с антиканоном ставит вопрос о том, как устроен отбор и какие интересы за ним стоят. Работа с антиканоном ставит вопрос о том, как устроен отбор и какие интересы за ним стоят, и этот вопрос является частью литературоведческой работы, а не дополнением к ней, и потому критика критериев не означает отказа от оценки. Критика критериев не означает отказа от оценки, она означает, что оценка должна быть осознанной и обоснованной, и потому восстановление забытых авторов является не завершением работы, а её началом. Восстановление забытых авторов является не завершением работы, а её началом, поскольку оно открывает новые вопросы о том, что такое литература и как она функционирует в обществе, и потому оно требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты. Восстановление забытых имён меняет не только состав канона, но и его правила, и это изменение затрагивает самые основы литературной оценки, и потому работа с антиканоном является теоретической, а не только архивной. Возвращение забытых имён, таким образом, является не просто добавлением новых имён к старому перечню, а пересмотром самого принципа составления перечня, и потому оно требует внимания к критериям оценки, которые казались нейтральными, но на деле были связаны с социальными и гендерными предпочтениями.


   Часть 5. «Высокие» и «низкие» жанры в курсе


   Детектив обладает собственной поэтикой, которая не сводится к упрощённой версии высокой прозы, и его изучение требует внимания к его собственной технике. Распределение улик и ложных следов подчиняется конвенции, которая требует от читателя активного участия в разгадке, и нарушение этой конвенции воспринимается как ошибка жанра, и потому детектив является не просто развлекательным чтением, а формой, которая обнажает механизмы повествования. Цветан Тодоров называл детектив «жанром по преимуществу», поскольку его структура обнажает механизмы повествования, обычно скрытые в других формах, и потому детектив заслуживает анализа не как низкая версия литературы, а как особый способ работы с читательским ожиданием. Детектив сформировал язык описания городских опасностей, который затем был усвоен высокой литературой, и это влияние не всегда осознавалось авторами, использовавшими его приёмы, и потому его изучение является частью истории литературного языка. Изучение детектива требует внимания к его собственной поэтике, а не к тому, насколько он отклоняется от нормы, заданной каноном, и потому детектив является не периферийным жанром, а частью литературного процесса. Викторианский детектив сделал городскую преступность центральной темой задолго до того, как она попала в серьёзный роман, и именно детектив сформировал язык описания городских опасностей, который затем был усвоен высокой литературой, и потому его влияние на литературный язык значительно. Детектив, таким образом, является не просто развлекательным жанром, а формой, которая формирует способы описания действительности, и потому его изучение требует внимания к его собственной технике и к институциональным условиям, в которых он развивался.

   Любовный роман вырабатывает способы описания эмоций, которые затем переходят в серьёзную прозу, хотя это влияние редко признаётся, и потому его изучение требует внимания к его собственной эстетике. Эротический роман обсуждал темы, недоступные литературе, ориентированной на критику, и его свобода в обращении с чувством подготавливала почву для более сложных форм, и потому его роль в истории литературы не сводится к развлечению. Формула «встреча — препятствие — соединение» допускает бесконечные вариации, и именно вариация становится предметом авторской работы, и потому любовный роман является не формулой, а полем для эксперимента. Любовный роман формировал читательскую аудиторию, которая затем становилась аудиторией более сложных форм, и без этой аудитории высокая литература не могла бы существовать, и потому его изучение является частью истории чтения. Изучение любовного романа требует внимания к его собственной эстетике, а не к сравнению с высокой прозой, поскольку его приёмы имеют свою историю и свою технику, и потому он заслуживает анализа как самостоятельный жанр. Любовный роман обсуждал женскую самостоятельность и право на чувство с большей свободой, чем литература, ориентированная на критику, и это обсуждение подготавливало почву для более сложных форм, и потому его роль в истории литературы не сводится к развлечению. Любовный роман, таким образом, является не просто массовым жанром, а формой, которая формирует способы описания эмоций и читательские ожидания, и потому его изучение требует внимания к его собственной эстетике и к институциональным условиям, в которых он развивался.

   Приключенческая проза для юношества утвердила имперскую тематику раньше, чем она стала предметом рефлексии в романе, и её стереотипы влияли на восприятие колониального опыта целыми поколениями читателей. Боевик и триллер осваивали темы насилия и опасности в массовых формах, и их приёмы монтажа эпизодов оказали влияние на повествовательную технику XX века, и потому их изучение является частью истории литературных форм. Популярные жанры быстрее реагируют на изменения в опыте, чем высокая литература, поскольку они работают с массовым читателем и вынуждены учитывать его ожидания, и потому они являются передовым участком, а не отстающим. Их включение в курс меняет представление о последовательности литературного развития, поскольку оно показывает, что темы, освоенные в популярной форме, затем перерабатываются в высокой прозе, и потому история литературы должна включать историю массовых жанров. Массовая литература является передовым участком, а не отстающим, и это обстоятельство требует пересмотра привычной иерархии жанров, и потому её изучение является частью истории литературного языка. Приключенческая проза для юношества утвердила имперскую тематику раньше, чем она стала предметом рефлексии в романе, и её стереотипы повлияли на восприятие колониального опыта целыми поколениями читателей, и потому её роль в истории литературы не сводится к развлечению. Приключенческая проза и боевик, таким образом, являются не просто массовыми жанрами, а формами, которые формируют способы описания действительности и читательские ожидания, и потому их изучение требует внимания к их собственной технике и к институциональным условиям, в которых они развивались.

   Юмористическая проза разрабатывает ресурсы комического синтаксиса, не имеющие прямого аналога в трагическом регистре, и её изучение требует внимания к языковой технике. Лоренс Стерн и Пэлем Грэнвил Вудхаус работали с языком как с материалом для игры, и их приёмы оказали влияние на литературный язык, хотя их тексты редко включаются в канон, и потому их изучение является частью истории литературного языка. Комическая проза формировала читательские ожидания и приёмы, которые затем использовались в других жанрах, и это влияние не всегда осознавалось, и потому её роль в истории литературы не сводится к развлечению. Юмор редко включается в канон, хотя его влияние на литературный язык значительно, и это исключение связано с представлением о серьёзности как критерии литературной ценности, и потому изучение юмора требует внимания к его собственной технике. Изучение юмора требует внимания к его собственной технике, а не к серьёзности содержания, поскольку комическое имеет свои способы организации текста, и потому оно заслуживает анализа как самостоятельный жанр. Юмористическая проза, от Лоренса Стерна до Пэлэма Грэнвила Вудхауса, разрабатывает ресурсы комического синтаксиса, которые не имеют прямого аналога в трагическом регистре, и потому её изучение является частью истории литературного языка. Юмористическая проза, таким образом, является не просто массовым жанром, а формой, которая формирует способы организации текста и читательские ожидания, и потому её изучение требует внимания к её собственной технике и к институциональным условиям, в которых она развивалась.

   Включение низких жанров меняет представление о том, откуда берутся темы и приёмы, кажущиеся в высокой литературе естественными, и потому оно является не дополнением к канону, а изменением рамки. Массовая литература является передовым участком, а не отстающим, поскольку она формирует способы описания действительности, которые затем становятся доступными высокой литературе, и потому её изучение является частью истории литературного языка. История литературы, игнорирующая массовые жанры, теряет объяснительную силу, поскольку она не может объяснить, откуда берутся темы и приёмы, кажущиеся в высокой литературе естественными, и потому включение низких жанров делает историю более полной. Включение низких жанров делает историю более полной, а не менее строгой, поскольку оно расширяет поле анализа и позволяет увидеть связи, которые иначе остались бы незамеченными, и потому оно является не дополнением, а условием точного описания. Переход к вопросу о различии канона и классики позволяет уточнить, что именно мы включаем в курс и на каких основаниях, и потому он является следующим шагом в уточнении рамки. Массовая литература является передовым участком, а не отстающим, поскольку она работает с массовым читателем и быстрее реагирует на изменения в опыте, и потому её изучение является частью истории литературного языка. Включение низких жанров, таким образом, является не просто добавлением новых текстов, а изменением рамки, в которой рассматривается литературная история, и потому оно требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и распространялись эти тексты.


   Часть 6. Канон и классика: различие понятий


   Классика предполагает суждение о качестве и ценностный выбор, и это суждение не всегда совпадает с институциональным закреплением. Понятие классики восходит к античной традиции и предполагает образцовость, которая признаётся читателями и критиками на протяжении поколений, и потому классика является понятием критики, а не института. Классика может существовать без институционального закрепления, поскольку текст может сохранять репутацию образцового произведения, не входя в учебные планы, и потому она не тождественна канону. Ценностное суждение о классике не всегда совпадает с академической оценкой, поскольку критика и преподавание руководствуются разными критериями, и потому различие между классикой и каноном полезно для анализа литературной истории. Классика является понятием критики, а не института, и потому различие между классикой и каноном полезно для анализа литературной истории, а не для её упрощения. Классика предполагает суждение о качестве и ценностный выбор, и это суждение не всегда совпадает с институциональным закреплением, и потому она не тождественна канону, который является институциональным списком. Классика, таким образом, является не просто списком хороших книг, а понятием, которое предполагает оценку и выбор, и потому её нельзя отождествлять с каноном, который поддерживается институтами.

   Канон является институциональным списком, поддерживаемым антологиями и учебными планами, и его границы определяются решениями, а не только оценками. Он закрепляется через экзаменационные требования и издательские серии, и эти механизмы воспроизводят его из поколения в поколение, и потому канон является понятием институциональным, а не только эстетическим. Канон может включать тексты, не являющиеся классикой в строгом смысле, поскольку его формирование определяется не только эстетическими критериями, и потому он не тождественен классике. Его границы подвижны, но они поддерживаются институтами, которые располагают ресурсами для отбора и распространения текстов, и потому канон является не просто списком, а системой, которая воспроизводит себя через образование и издательскую практику. Канон является понятием институциональным, а не только эстетическим, и потому его анализ требует внимания к механизмам, которые его поддерживают, а не только к оценкам критиков. Канон может включать тексты, не являющиеся классикой в строгом смысле, поскольку его формирование определяется не только эстетическими критериями, и потому он не тождественен классике, которая предполагает ценностное суждение. Канон, таким образом, является не просто списком хороших книг, а институциональным механизмом, который поддерживается антологиями, учебными планами и экзаменационными требованиями, и потому его нельзя отождествлять с классикой, которая предполагает ценностное суждение.

   Не всякая классика канонична, поскольку текст может сохранять репутацию, но выпадать из преподавания, и потому различие между классикой и каноном полезно для анализа литературной истории. Генри Джеймс и Джордж Мередит читаются реже, чем в середине XX века, хотя их статус классиков не оспаривается, и потому их тексты сохраняют репутацию, но уходят из активного канона. Их тексты сохраняют репутацию, но уходят из активного канона, поскольку их стиль и темы перестают соответствовать актуальным интересам исследователей, и потому разрыв между классикой и каноном показывает, что оценка и институциональное закрепление не совпадают. Разрыв между классикой и каноном показывает, что оценка и институциональное закрепление не совпадают, и этот разрыв полезен для анализа литературной истории, поскольку он позволяет увидеть, что канон не является прямым отражением качества. Он позволяет увидеть, что канон не является прямым отражением качества, и что институциональные приоритеты играют в его формировании значительную роль, и потому различие между классикой и каноном сохраняет аналитическую ценность. Генри Джеймс и Джордж Мередит читаются реже, чем в середине XX века, хотя их статус классиков не оспаривается, и потому их случай показывает, что классика может существовать без активного присутствия в каноне. Не всякая классика канонична, таким образом, и это различие полезно для анализа литературной истории, поскольку оно позволяет отделить оценку от институционального закрепления и увидеть, что канон не является прямым отражением качества.

   Граница между классикой и каноном исторически подвижна, и эта подвижность отражает изменения в институциональных приоритетах. Текст может войти в канон позже, чем получить признание критики, и может выпасть из канона, сохраняя репутацию классики, и потому подвижность границы показывает, что канон не является вечным и неизменным. Подвижность границы показывает, что канон не является вечным и неизменным, и что его границы пересматриваются под влиянием новых исследований и новых поколений читателей, и потому анализ этой подвижности позволяет увидеть, как работает литературная оценка. Анализ этой подвижности позволяет увидеть, как работает литературная оценка и какие интересы она поддерживает, и потому понимание подвижности границы является условием критического отношения к канону. Понимание подвижности границы является условием критического отношения к канону, поскольку оно показывает, что канон создаётся, а не открывается, и потому различие между классикой и каноном сохраняет аналитическую ценность. Граница между классикой и каноном исторически подвижна, и эта подвижность отражает изменения в институциональных приоритетах, и потому она требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты. Текст может войти в канон позже, чем получить признание критики, и может выпасть из канона, сохраняя репутацию классики, и потому подвижность границы показывает, что канон не является вечным и неизменным. Граница между классикой и каноном, таким образом, является не фиксированной линией, а подвижной границей, которая зависит от институциональных приоритетов, и потому её анализ требует внимания к историческим изменениям в дисциплине.

   Различие между классикой и каноном позволяет отделить оценку от институционального закрепления и помогает понять, почему одни тексты преподаются, а другие только упоминаются. Оно показывает, что канон не является прямым отражением качества, и что институциональные решения играют в его формировании значительную роль, и потому различие полезно для критического анализа литературной истории. Различие полезно для критического анализа литературной истории, поскольку оно позволяет увидеть, что канон является конструктом, а не естественным фактом, и потому оно не отменяет необходимости и классики, и канона. Оно не отменяет необходимости и классики, и канона, но требует осознанности в их использовании, и потому осознанность является условием точного описания. Осознанность является условием точного описания, и потому различие между классикой и каноном сохраняет аналитическую ценность, которая не сводится к простому противопоставлению. Различие между классикой и каноном позволяет отделить оценку от институционального закрепления и помогает понять, почему одни тексты преподаются, а другие только упоминаются, и потому оно является инструментом анализа, а не самоцелью. Различие между классикой и каноном, таким образом, является не просто теоретическим различением, а инструментом, который помогает понять, как работает литературная оценка и какие интересы она поддерживает, и потому его использование требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты.


   Часть 7. Антологии как машины канонизации


   «Сборник Тоттеля», изданный Ричардом Тоттелом в 1557 году, является первой сохранившейся антологией английской лирики и одним из моментов, закрепивших формы, которые затем воспроизводились столетиями. В этом сборнике были напечатаны стихотворения Томаса Уайетта и Генри Говарда, графа Суррея, и именно через него в английскую традицию вошли сонет и белый стих, и потому его значение для формирования национального канона лирики признаётся исследователями. Антология сделала эти формы доступными для последующих поэтов, и её влияние на развитие английской лирики было значительным, и потому она стала документом перехода, а не только собранием текстов. Она стала документом перехода, а не только собранием текстов, поскольку закрепила определённый набор форм и имён, и потому её значение для формирования национального канона лирики признаётся исследователями, которые рассматривают её как водораздел в истории английской поэзии. Её значение для формирования национального канона лирики признаётся исследователями, которые рассматривают её как водораздел в истории английской поэзии, и потому она является не просто сборником, а инструментом канонизации. «Сборник Тоттеля» закрепил формы, введённые Уайеттом и Говардом, включая сонет и белый стих, и потому его влияние на развитие английской лирики было значительным. «Сборник Тоттеля», таким образом, является не просто первой антологией, а инструментом, который закрепил определённые формы и имена, и потому его изучение является частью анализа канона, а не только истории литературы.

   «Золотая сокровищница» Фрэнсиса Тёрнера Пэлгрейва, впервые опубликованная в 1861 году, стала стандартной антологией на сто с лишним лет и много сделала для закрепления представления о «лучших» стихах на английском языке. Пэлгрейв составлял её в сотрудничестве с Альфредом Теннисоном, который был тогда поэтом-лауреатом, и это сотрудничество придало сборнику дополнительный авторитет, хотя сам Пэлгрейв не всегда следовал вкусам Теннисона. Антология формировала представление о «лучших» стихах, и её влияние на школьное и университетское преподавание было значительным, и потому она показывает, как антология может создавать канон, а не только отражать его. Она показывает, как антология может создавать канон, а не только отражать его, поскольку отбор Пэлгрейва закрепил одни имена и вытеснил другие, и потому её долговременное влияние свидетельствует о том, что антология является инструментом канонизации. Её долговременное влияние свидетельствует о том, что антология является инструментом канонизации, а не нейтральным собранием текстов, и потому её изучение является частью анализа канона. «Золотая сокровищница» стала стандартной антологией на сто с лишним лет и много сделала для закрепления представления о «лучших» стихах на английском языке, и потому её роль в истории канона нельзя игнорировать. «Золотая сокровищница», таким образом, является не просто сборником стихов, а инструментом, который формировал представление о литературном качестве, и потому её изучение является частью анализа канона, а не только истории литературы.

   «Нортоновская антология английской литературы», выпущенная в 1962 году и с тех пор прошедшая множество изданий, стала университетским стандартом, чьи редакции отражают сдвиги в дисциплине. Стивен Гринблатт, редактор последних изданий, отмечал, что в седьмом и восьмом изданиях начала складываться иная концепция формы канона, связанная с влиянием феминистской критики и постколониальных исследований, и потому её редакции являются документом, который фиксирует состояние дисциплины. Антология включает постколониальных авторов и женщин-писательниц, которых не было в первых изданиях, и это расширение отражает изменения в дисциплине, и потому её история показывает, как институциональный канон меняется под влиянием критики. Её история показывает, как институциональный канон меняется под влиянием критики и новых исследовательских приоритетов, и потому антология является не просто сборником текстов, а инструментом формирования дисциплины. Антология является не просто сборником текстов, а инструментом формирования дисциплины, и её редакции фиксируют состояние канона в каждый момент, и потому её изучение является частью анализа канона. «Нортоновская антология английской литературы» стала университетским стандартом, чьи редакции отражают сдвиги в дисциплине, и потому её роль в истории канона нельзя игнорировать. «Нортоновская антология», таким образом, является не просто сборником текстов, а инструментом, который формирует дисциплину и фиксирует состояние канона, и потому её изучение является частью анализа канона, а не только истории литературы.

    Антология не нейтральна, поскольку отбор и компоновка создают версию истории, а комментарий и рубрикация направляют чтение и задают интерпретативные рамки. Включение или исключение автора влияет на его репутацию и доступность, и это влияние сохраняется на протяжении десятилетий, и потому антология является материальной формой канона. Антология является материальной формой канона, а не просто сборником текстов, поскольку она определяет, какие тексты будут прочитаны и как они будут поняты, и потому анализ антологий позволяет увидеть механизмы канонизации. Анализ антологий позволяет увидеть механизмы канонизации, которые в противном случае остались бы невидимыми, и потому антология является инструментом, который создаёт традицию, а не только передаёт её. Антология является инструментом, который создаёт традицию, а не только передаёт её, и потому её изучение является частью анализа канона, а не дополнением к нему. Антология не нейтральна, поскольку отбор и компоновка создают версию истории, а комментарий и рубрикация направляют чтение и задают интерпретативные рамки, и потому её изучение требует внимания к редакторским решениям. Антология, таким образом, является не просто сборником текстов, а инструментом, который создаёт версию истории литературы, и потому её изучение является частью анализа канона, а не только истории литературы.

   Сравнение антологий разных лет показывает, как менялись критерии включения и что оставалось за пределами внимания составителей. Одни авторы входят в канон, другие выходят из него, и эти изменения отражают сдвиги в дисциплине и в обществе, и потому антология является инструментом, а не зеркалом традиции. Антология является инструментом, а не зеркалом традиции, и её изучение необходимо для понимания литературной истории, поскольку оно позволяет увидеть, как работает канонизация. Сравнение антологий позволяет увидеть, что канон не является статичным образованием, а находится в постоянном движении, и потому понимание этого движения является условием критического отношения к канону. Понимание этого движения является условием критического отношения к канону и к тем решениям, которые кажутся самоочевидными, и потому сравнение антологий является частью анализа канона. Сравнение антологий разных лет показывает, как менялись критерии включения и что оставалось за пределами внимания составителей, и потому оно является инструментом анализа, а не самоцелью. Сравнение антологий, таким образом, является не просто технической операцией, а способом увидеть, как работает канон и какие интересы он поддерживает, и потому его использование требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты.


   Часть 8. Политика цитирования и силлабусов


   Учебный план является институциональным документом, который закрепляет одни имена и исключает другие, и это закрепление происходит через выбор обязательных и дополнительных авторов. Силлабус определяет, какие тексты будут прочитаны и обсуждены, и потому он является механизмом воспроизводства канона, а не нейтральным списком. Изменения в силлабусе могут предшествовать изменениям в каноне, поскольку преподаватели, включающие новых авторов в свои курсы, готовят почву для их институционального признания, и потому силлабус является инструментом изменения канона. Анализ силлабусов позволяет увидеть, какие традиции остаются невидимыми, и какие авторы не попадают в поле зрения студентов, и потому он является частью анализа канона. Силлабус является не нейтральным документом, а инструментом отбора, и его изучение является частью анализа канона, а не дополнением к нему. Учебный план закрепляет одни имена и исключает другие, и это закрепление происходит через выбор обязательных и дополнительных авторов, и потому силлабус является механизмом, который воспроизводит канон из поколения в поколение. Силлабус, таким образом, является не просто списком текстов, а институциональным документом, который формирует канон, и потому его изучение является частью анализа канона, а не только истории образования.

   Экзаменационные списки закрепляют канон через требования к знанию, и школьные программы консервативнее университетских. Они сохраняют Шекспира и Диккенса как обязательных авторов, и экзаменационные советы влияют на издательский рынок, поскольку комментированные издания ориентируются на требования экзаменов, и потому экзаменационные списки являются механизмом, который поддерживает канон. Их решения редко обсуждаются как политические, хотя таковыми являются, поскольку они определяют, какие тексты будут изучаться следующими поколениями, и потому экзаменационные списки являются частью политики канона. Экзаменационные списки являются механизмом передачи культурной памяти, и их консерватизм объясняется функцией образования, которая требует устойчивости, и потому понимание этой функции позволяет увидеть, что разрыв между школьным и университетским каноном не является недостатком. Понимание этой функции позволяет увидеть, что разрыв между школьным и университетским каноном не является недостатком, а отражает разные задачи, и потому экзаменационные списки являются не просто перечнем текстов, а инструментом формирования культурной памяти. Экзаменационные списки закрепляют канон через требования к знанию, и школьные программы консервативнее университетских, и потому их изучение является частью анализа канона. Экзаменационные списки, таким образом, являются не просто перечнем обязательных авторов, а механизмом, который поддерживает канон и передаёт его следующим поколениям, и потому их изучение является частью анализа канона, а не только истории образования.

   Цитирование в научных работах поддерживает репутацию автора и его место в поле, и индекс цитирования становится инструментом оценки значимости. Он влияет на карьеру исследователей и на распределение ресурсов, и потому цитатные практики являются частью институциональной жизни дисциплины. Цитирование воспроизводит канон через выбор тех, кого стоит упоминать, и этот выбор не всегда осознаётся как решение, и потому анализ цитатных практик показывает, какие авторы остаются в тени. Анализ цитатных практик показывает, какие авторы остаются в тени, и какие традиции не попадают в поле зрения исследователей, и потому политика цитирования является частью политики канона. Политика цитирования является частью политики канона, и её изучение позволяет увидеть, как поддерживается репутация одних текстов и забывание других, и потому она является не просто технической практикой, а механизмом, который формирует дисциплину. Цитирование в научных работах поддерживает репутацию автора и его место в поле, и индекс цитирования становится инструментом оценки значимости, и потому его изучение является частью анализа канона. Политика цитирования, таким образом, является не просто технической практикой, а механизмом, который поддерживает канон и формирует дисциплину, и потому её изучение является частью анализа канона, а не только наукометрии.

   Разрыв между исследовательским и школьным каноном отражает разные функции литературы, и этот разрыв не обязательно является проблемой. Исследовательский канон ориентирован на анализ и пересмотр, и он включает тексты, которые не подходят для школьного преподавания, и потому он является более подвижным, чем школьный. Школьный канон ориентирован на передачу культурной памяти, и он выбирает тексты, которые считаются подходящими для формирования национальной идентичности, и потому он более консервативен. Разрыв показывает, что канон не является единым образованием, а состоит из нескольких уровней, каждый из которых выполняет свою функцию, и потому понимание этого разнообразия позволяет точнее описывать литературную историю. Понимание этого разнообразия позволяет точнее описывать литературную историю и избегать упрощений, и потому разрыв между исследовательским и школьным каноном является не недостатком, а следствием разных задач. Разрыв между исследовательским и школьным каноном отражает разные функции литературы, и этот разрыв не обязательно является проблемой, и потому его анализ является частью анализа канона. Разрыв между исследовательским и школьным каноном, таким образом, является не просто различием в списках, а отражением разных функций литературы, и потому его анализ требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты.

   Анализ силлабусов и цитатных индексов позволяет увидеть, какие традиции остаются невидимыми, и показывает, что канон поддерживается повседневными практиками преподавания. Эти практики редко осознаются как механизмы отбора, но именно они воспроизводят канон из поколения в поколение, и потому их анализ делает работу канона видимой. Их анализ делает работу канона видимой и позволяет увидеть, какие решения стоят за списком обязательных авторов, и потому видимость не отменяет необходимости канона, но позволяет использовать его осознанно. Видимость не отменяет необходимости канона, но позволяет использовать его осознанно, и потому осознанное использование является условием критического отношения к канону. Осознанное использование является условием критического отношения к канону и к тем институциональным механизмам, которые его поддерживают, и потому анализ силлабусов и цитатных индексов является частью анализа канона. Анализ силлабусов и цитатных индексов позволяет увидеть, какие традиции остаются невидимыми, и показывает, что канон поддерживается повседневными практиками преподавания, и потому он является инструментом, который делает работу канона видимой. Анализ силлабусов и цитатных индексов, таким образом, является не просто технической процедурой, а способом увидеть, как работает канон и какие интересы он поддерживает, и потому его использование требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты.


   Часть 9. Концепция «малой литературы»


   Понятие «малой литературы» предложено Жилем Делёзом и Феликсом Гваттари в книге о Кафке, и оно позволяет описать традиции, которые не вписываются в национальный канон. Малая литература — это литература меньшинства, создаваемая внутри доминирующего языка, а не литература на миноритарном языке, и потому она определяется через детерриториализацию языка. Она определяется через детерриториализацию языка, то есть через использование доминирующего языка способом, который подрывает его нормы, и потому концепция позволяет описать традиции, которые не вписываются в национальный канон. Концепция позволяет описать традиции, которые не вписываются в национальный канон, и потому она является альтернативой канону, а не его дополнением. Малая литература ставит под сомнение сам принцип отбора, на котором строится канон, и потому её изучение является частью критики канона. Делёз и Гваттари писали, что «малая литература не является литературой на малом языке, она представляет собой литературу меньшинства, создаваемую внутри доминирующего языка», и потому это понятие позволяет увидеть, как традиции, находящиеся в подчинённом положении, работают с языком власти. Малая литература, таким образом, является не просто литературой меньшинства, а способом работы с доминирующим языком, который подрывает его нормы, и потому её изучение является частью критики канона.

   Первый признак малой литературы — детерриториализация языка, которая проявляется в использовании доминирующего языка способом, подрывающим его нормы. Второй признак — политическая нагруженность каждого высказывания, поскольку в малой литературе личное всегда связано с коллективным, и потому она не может быть понята вне политического контекста. Третий признак — коллективная функция высказывания, поскольку автор малой литературы говорит не от своего имени, а от имени сообщества, и потому его высказывание является не только личным, но и коллективным. Эти признаки позволяют отличить малую литературу от литературы меньшинства, которая может существовать и без детерриториализации, и потому концепция является не просто описательной, а аналитической. Концепция применима к шотландской, ирландской и англо-индийской традициям, и она позволяет увидеть, как эти традиции работают с доминирующим языком, и потому её использование требует внимания к контексту. Делёз и Гваттари выделяли три признака малой литературы, и эти признаки позволяют отличить её от литературы меньшинства, которая может существовать и без детерриториализации, и потому концепция является не просто описательной, а аналитической. Концепция малой литературы, таким образом, является не просто набором признаков, а инструментом анализа, который позволяет увидеть, как традиции, находящиеся в подчинённом положении, работают с языком власти, и потому её использование требует внимания к контексту и к различиям между традициями.

   Шотландская литература на шотландском языке соответствует признакам малой литературы, поскольку она использует язык, который находится в подчинённом положении по отношению к английскому. Ирландская литература на английском использует язык колонизатора для антиколониального высказывания, и это использование является детерриториализацией, и потому она соответствует признакам малой литературы. Англо-индийская литература приспосабливает английский к описанию местного опыта, и это приспособление требует изменения самого языка, и потому она также соответствует признакам малой литературы. Каждая из этих традиций детерриториализирует доминирующий язык и делает его носителем иного опыта, и потому малая литература является альтернативой канону, а не его дополнением. Малая литература показывает, что язык канона не является нейтральным, и что его использование всегда связано с вопросами власти, и потому её изучение является частью критики канона. Шотландская литература на шотландском языке, ирландская литература на английском и англо-индийская литература приспосабливают доминирующий язык к описанию местного опыта, и потому они являются примерами малой литературы. Малая литература, таким образом, является не просто литературой меньшинства, а способом работы с доминирующим языком, который подрывает его нормы, и потому её изучение является частью критики канона.

   Малая литература ставит под сомнение сам принцип отбора, на котором строится канон, поскольку она показывает, что канон создаётся в условиях, которые не являются универсальными. Она показывает, что язык канона не является нейтральным, и что его нормы поддерживаются институтами, а не свойствами самого языка, и потому она выявляет политическое измерение любого литературного высказывания. Она выявляет политическое измерение любого литературного высказывания, поскольку в малой литературе личное всегда связано с коллективным, и потому она требует иного способа описания литературной истории. Она требует иного способа описания литературной истории, который учитывает не только канонические тексты, но и традиции, существующие рядом с ними, и потому она не отменяет необходимости институционального анализа. Она не отменяет необходимости институционального анализа, но показывает, что этот анализ должен учитывать отношения власти между языками и традициями, и потому её изучение является частью критики канона. Малая литература ставит под сомнение сам принцип отбора, на котором строится канон, поскольку она показывает, что канон создаётся в условиях, которые не являются универсальными, и потому она является альтернативой канону, а не его дополнением. Малая литература, таким образом, является не просто литературой меньшинства, а способом работы с доминирующим языком, который подрывает его нормы, и потому её изучение является частью критики канона.

   Концепция малой литературы имеет ограничения, поскольку она не заменяет анализ конкретных институтов и не отменяет необходимости изучения канона. Она не объясняет, почему одни тексты входят в канон, а другие остаются за его пределами, и потому она должна использоваться в сочетании с институциональным анализом. Она позволяет увидеть альтернативные линии развития, но не отменяет необходимости изучать магистральную традицию, и потому её использование требует внимания к контексту. Её использование требует внимания к контексту и к различиям между традициями, поскольку малая литература не является универсальной категорией, и потому она не должна восприниматься как замена других подходов. Концепция сохраняет аналитическую ценность, но она не должна восприниматься как замена других подходов к литературной истории, и потому её использование требует внимания к институциональным условиям. Концепция малой литературы имеет ограничения, поскольку она не заменяет анализ конкретных институтов и не отменяет необходимости изучения канона, и потому она должна использоваться в сочетании с институциональным анализом. Концепция малой литературы, таким образом, является не просто теоретическим понятием, а инструментом анализа, который позволяет увидеть, как традиции, находящиеся в подчинённом положении, работают с языком власти, и потому её использование требует внимания к контексту и к различиям между традициями.


   Часть 10. «Канонические войны» 1980–90-х и их последствия


   Спор о «великих книгах» в Стэнфорде в 1980-х годах стал символом канонических войн, которые вышли за пределы одного университета и стали общенациональным явлением. Студенты требовали расширения списков за счёт женщин-писательниц и авторов из числа меньшинств, и их требования встретили сопротивление администрации, ссылавшейся на традицию, и потому спор показал, что канон является предметом политического конфликта. Спор показал, что канон является предметом политического конфликта, а не нейтральным собранием шедевров, и потому он привлёк внимание к тому, что список обязательных авторов отражает отношения власти. Он привлёк внимание к тому, что список обязательных авторов отражает отношения власти и что его расширение является не только академическим, но и политическим вопросом, и потому канонические войны сделали канон предметом публичного обсуждения. Канонические войны сделали канон предметом публичного обсуждения, и это обсуждение продолжается до сих пор, и потому они являются частью истории дисциплины. Спор о «великих книгах» в Стэнфорде в 1980-х годах стал символом канонических войн, которые вышли за пределы одного университета и стали общенациональным явлением, и потому его изучение является частью анализа канона. Канонические войны, таким образом, являются не просто эпизодом в истории университетов, а событием, которое изменило представление о каноне, и потому их изучение является частью анализа канона, а не только истории образования.

   Сторонники традиционного канона защищали «великие книги» как основу образования, считая, что расширение списков ведёт к снижению стандартов. Сторонники расширения указывали на исключение женщин и меньшинств и утверждали, что канон отражает отношения власти, а не универсальные эстетические критерии, и потому аргументы обеих сторон имели свои сильные и слабые места. Аргументы обеих сторон имели свои сильные и слабые места, и спор не привёл к окончательному решению, и потому традиционалисты справедливо указывали на риск фрагментации образования, а реформисты — на несправедливость исключения целых групп авторов. Традиционалисты справедливо указывали на риск фрагментации образования, а реформисты — на несправедливость исключения целых групп авторов, и потому спор показал, что канон является сложным образованием, которое не сводится ни к чистому качеству, ни к чистой политике. Спор показал, что канон является сложным образованием, которое не сводится ни к чистому качеству, ни к чистой политике, и потому его изучение требует внимания к институциональным условиям. Сторонники традиционного канона защищали «великие книги» как основу образования, считая, что расширение списков ведёт к снижению стандартов, и потому их аргументы имели свои сильные и слабые места. Канонические войны, таким образом, показали, что канон является сложным образованием, которое не сводится ни к чистому качеству, ни к чистой политике, и потому их изучение требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты.

   Результатом спора стало изменение антологий и учебных планов, и женщины-писательницы и постколониальные авторы вошли в университетские курсы. «Нортоновская антология» отразила эти изменения в новых изданиях, и её редакции зафиксировали сдвиг в представлении о каноне, и потому изменения были неравномерными и не отменили иерархий. Изменения были неравномерными и не отменили иерархий, поскольку институциональные механизмы отбора продолжали действовать, и потому спор сделал канон предметом критического анализа. Спор сделал канон предметом критического анализа, и это является его долгосрочным результатом, и потому канон перестал восприниматься как данность, а его границы стали предметом обсуждения. Канон перестал восприниматься как данность, и его границы стали предметом обсуждения, и потому канонические войны изменили представление о том, что такое литературный канон. Результатом спора стало изменение антологий и учебных планов, и женщины-писательницы и постколониальные авторы вошли в университетские курсы, и потому его изучение является частью анализа канона. Канонические войны, таким образом, привели к изменению антологий и учебных планов, и потому их изучение является частью анализа канона, а не только истории образования.

   Массовая литература и региональные традиции редко становились предметом канонических войн, поскольку спор велся вокруг «великих книг», а не вокруг популярных жанров. Региональные традиции оставались на периферии дебатов, и это ограничение показывает, что канонические войны не исчерпали проблему канона, и потому массовая литература осталась за рамками спора. Массовая литература осталась за рамками спора, хотя её влияние на литературный процесс значительно, и потому это ограничение свидетельствует о том, что дебаты вокруг канона велись в рамках определённого представления о литературе, которое само требует критического анализа. Это ограничение свидетельствует о том, что дебаты вокруг канона велись в рамках определённого представления о литературе, которое само требует критического анализа, и потому расширение канона за счёт женщин и меньшинств не привело к пересмотру границы между высокой и массовой литературой. Расширение канона за счёт женщин и меньшинств не привело к пересмотру границы между высокой и массовой литературой, и потому канонические войны не исчерпали проблему канона. Массовая литература и региональные традиции редко становились предметом канонических войн, поскольку спор велся вокруг «великих книг», а не вокруг популярных жанров, и потому их изучение является частью анализа канона. Канонические войны, таким образом, не исчерпали проблему канона, поскольку массовая литература и региональные традиции остались за рамками спора, и потому их изучение является частью анализа канона, а не только истории образования.

   Долгосрочным последствием канонических войн стало восприятие канона как предмета анализа, а не данности, и это изменение повлияло на преподавание литературы в университетах. Канон перестал восприниматься как естественный список, и его границы стали предметом обсуждения, и потому спор показал, что канон является историческим и институциональным продуктом. Спор показал, что канон является историческим и институциональным продуктом, и это понимание сохраняет значение для современной дисциплины, и потому канон остаётся необходимым инструментом, но его использование требует осознанности. Канон остаётся необходимым инструментом, но его использование требует осознанности и готовности пересматривать те решения, которые кажутся самоочевидными, и потому история канонических войн является частью истории литературы. История канонических войн является частью истории литературы, и её изучение помогает понять, как дисциплина меняется под влиянием критики, и потому долгосрочным последствием канонических войн стало восприятие канона как предмета анализа. Долгосрочным последствием канонических войн стало восприятие канона как предмета анализа, а не данности, и это изменение повлияло на преподавание литературы в университетах, и потому их изучение является частью анализа канона. Канонические войны, таким образом, изменили представление о каноне и повлияли на преподавание литературы, и потому их изучение является частью анализа канона, а не только истории образования.


   Заключение


   Канон и антиканон являются двумя сторонами одного процесса отбора, который продолжается в преподавании и чтении и не может быть завершён раз и навсегда. Понимание работы отбора является условием критического чтения, поскольку оно позволяет увидеть, что список обязательных авторов является результатом решений, а не природным фактом, и потому канон полезен, пока его границы осознаются. Канон полезен, пока его границы осознаются, и потому критическое отношение к канону не отменяет его необходимости, а делает его использование более точным и менее догматичным. Антиканон указывает на границы канона и позволяет увидеть те традиции, которые остались за пределами внимания составителей, и потому взаимодействие канона и антиканона является не конфликтом, а условием объёмного описания литературной истории. Взаимодействие канона и антиканона является не конфликтом, а условием объёмного описания литературной истории, и потому оно требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты. Канон и антиканон являются двумя сторонами одного процесса отбора, который продолжается в преподавании и чтении и не может быть завершён раз и навсегда, и потому их изучение является частью анализа канона, а не только истории литературы. Канон и антиканон, таким образом, являются не просто двумя списками, а двумя сторонами одного процесса, который продолжается в чтении и в спорах о том, что стоит помнить, и потому их изучение требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты.

   Задача читателя состоит в том, чтобы видеть работу отбора и сохранять внимание к текстам, не укладывающимся в готовые рубрики. Она состоит в готовности пересматривать привычные оценки и проверять на материале те обобщения, которые были предложены, и потому канон является началом работы, а не её завершением. Канон является началом работы, а не её завершением, и потому история литературы продолжается в чтении и в спорах о том, что стоит помнить. Антиканон не отменяет канон, но напоминает, что литература богаче любого списка, и потому это напоминание является условием живой дисциплины, которая не сводится к набору готовых рубрик и сохраняет способность к пересмотру своих оснований. Это напоминание является условием живой дисциплины, которая не сводится к набору готовых рубрик и сохраняет способность к пересмотру своих оснований, и потому задача читателя состоит в том, чтобы видеть работу отбора и сохранять внимание к текстам, не укладывающимся в готовые рубрики. Задача читателя состоит в том, чтобы видеть работу отбора и сохранять внимание к текстам, не укладывающимся в готовые рубрики, и потому она требует готовности пересматривать привычные оценки и проверять на материале те обобщения, которые были предложены. Задача читателя, таким образом, состоит не в том, чтобы выбрать между каноном и антиканоном, а в том, чтобы понимать, как работает отбор и какие интересы он поддерживает, и потому её решение требует внимания к институциональным условиям, в которых создавались и оценивались тексты.