Ни дня без веселья

По натуре Пашка был бунтарём. Как у любого бунтаря, сам факт протеста был для него базовой потребностью, и эта потребность всегда находила себе время, место и причины.

В понедельник Пашка работал кондуктором в трамвае. Он принципиально выходил на работу только по понедельникам, нужно ли ему выходить в другие дни — он принципиально не знал. Знает ли его начальство о том, что он работает только один день в неделю, он не знал. Платили какие-то деньги. Оплачивали ему или нет те дни, в которые он не работал, — он принципиально не разбирался. Какие-то деньги никогда не помешают.

Работал кондуктором, потому что у него была страсть к коллекционированию билетиков. Собирал он только те, которые были с неправильными номерами, жемчужиной его коллекции был билетик, в котором номер не пропечатался вовсе. Какие-то линии, незаконченные округлости чисел, полная бессмыслица. Было приятно видеть мазню там, где должен был быть порядковый номер. Номер — отметка элемента последовательности. Если утерян номер — то и во всей остальной последовательности не больше смысла, чем в этой мазне непропечатанных чернил. Если ты украл билетик — ты добавил несуществующего пассажира. Значит, и все последующие пассажиры — смещённая или несмещённая последовательность. Они не существуют, вернее, они — как кот Шрёдингера. Их существование под вопросом. Обычно Пашка съедал билетики. Это был тихий бунт. Пару раз палили, приходилось выплёвывать и возвращать на место.

Если бы Пашка был художником — он занимался бы тем же. Ломал бы числа, правила чисел, превращал бы их в бессмыслицу, в «месиво». С его выставки не было бы выхода, потому что зелёная вывеска «ВЫХОД» была бы залита дешёвой тушью. Не было бы ни выхода, ни аварийного выхода. При пожаре не было бы никакой разницы между огнетушителем и детской игрушкой-безделушкой, водяным пистолетиком.

Во вторник они сочиняли неправильную музыку. Эту музыку невозможно было слушать, да и играть тоже было невозможно. Постоянно что-то ломалось. Лопались тарелки, рвались струны. Они никогда не выступали. Если вкратце — нельзя было точно сказать, существовала эта музыка или нет.

В среду Пашка пересдавал экзамен. Это было самое сложное. Все ответы были неправильными. Это требовало крепкого как никогда ума и идеальной сосредоточенности. Все студенты полагались на удачу, но ему полагаться на удачу было противопоказано. Требовалось идеально знать правильный ответ на каждый вопрос, чтобы ненароком его не выбрать. Только после заполненного бланка неправильных ответов ритуалы начинали работать. Ряды неправильных цифр и букв начинали медленно раскручиваться.

Сломанные последовательности торчали, как прутья арматуры

Нависали, как своды храмов

В четверг Пашка неизбежно старел...

Затем приходил на свои похороны

Это было настолько глупо

Настолько инфантильно

Настолько безответственно

Что Пашка просто купался в невидимом осуждении других

Смеялся как маленький ребёнок над туалетной шуткой

Выныривал из омута

Пел песенки

Читал стишки стоя на табурете

Все буквы были неправильные!

Неправильные!

Детство было таким неуклюжим...

В детстве Пашка не мог читать, не мог говорить, не мог ходить, не мог выбраться из материнской утробы, не мог.

Дед Мороз с неловкой улыбкой, слушавший стишок, был неправильным, за белой бородой скрывался кто-то из членов семьи. Белое становилось чёрным, красное становилось серым. Дедушка Мороз разваливался и превращался в чёрного оленя с горящими глазами. Руки-ноги выходили из шарниров, превращались в рога-копыта. Дешёвая пластмасса запекалась чёрным, пузырилась. За границей памяти была бурлящая первородность. Чтобы вышла — тоненькой иглой прокалывают напряжённый лоб, и струйка крови под напором брызжет в подставленный пластиковый лоточек. Прокалывают чуть выше, чем точка между бровями. Очевидно, чтобы не повредить шестую чакру, третий глаз. Человек сидит, скрестив руки, и меланхолично смотрит на струйку. Кровопускание — это просто.

Разрушенные порядки работали как тяжёлый наркотик. Пашка выходил из них тяжело, с болью в мышцах, ломотой в рёбрах. Но, несмотря на всю тяжесть, хотелось ещё и ещё. Всё тело требовало продолжения пытки, и это желание никуда не исчезало, а лишь экспоненциально нарастало, стоило сбросить инфантильность и абсурд как поеденную молью рубашку. Пашка родился в рубашке.

В пятницу Пашка еле мог встать с кровати. Ребёнок учится говорить, ребёнок составляет слова из цветных кубиков. Неправильные слова. Красный, синий, зелёный, жёлтый, жёлтый, жёлтый. Все кубики были ярких цветов. Взрослея, Пашка запоминал только правильные слова, Пашка заново учился говорить.

В субботу Пашка в домашнем халате, хромая и опираясь на чужое плечо, выходил на улицу. Радовался начинающейся листве и беспокойному солнцу. Всё было так глупо, так просто. От этого не следовало бежать. Но очень хотелось.

В воскресенье всё начинало иметь хоть какой-то шанс на смысл.

В понедельник Пашка шёл на работу. Выспавшийся и свежий как никогда.