Вслед за колоколом

«Я видел злобу, она взрывается и выходит как гной, ненависть действует совсем иначе, она въедается в тебя, копится, пока ты не обрастешь ею, словно коростой»

— мистер Швидс

1

...Мика поднял глаза. Солнце лениво плыло среди бесконечного серого марева. Оно напоминало дольку лимона, нечаянно брошенную в чай с молоком. Молоко свернулось, превратилось в тысячи грязно-белесых барашков, а лимон всё так же продолжал покачиваться на его поверхности. И чем дальше взгляд уходил от вялого солнца, тем больше серых оттенков виднелось среди облаков. Серость в этом мире поглотила не только небо, и на земле она подмяла под себя изрядную долю цветовой гаммы, словно сожрав все другие цвета. Серые куски бетонных панелей и груды серых камней, когда-то бывшие мостовой, перемежались лишь рыжими пятнами развороченной кирпичной кладки.
Кто я? Где я? — эти вопросы возникали в голове Мики, но слабо волновали его. Он почему-то знал, что если он здесь — то он здесь для чего-то нужен, а это наполняло желанием идти дальше. И Мика шёл, обходил по краешку выбоины от снарядов, сплетённые груды арматуры, похожие на доисторических пауков, пробегал взглядом по почерневшим стенам. Звенящая пустота в голове его тоже не тревожила, она выглядела настолько чистой и аккуратной, что казалась антиподом того жуткого пейзажа, что с каждым шагом разворачивался перед глазами.

2

Я видел ненависть. Она была тягучей, маслянисто-чёрной. Она растекалась по земле, виднелась на дне окопов, на противотанковых ежах. Когда мы, переполненные ей, бросались вперёд, она выходила из кожных пор как пот, и оседала на одежде маленькими чёрными капельками. Я видел, как она вытекала изо рта и груди человека, пронзённого моим штыком, он кашлял, захлёбывался, а пальцы его сжимались и разжимались, будто пытаясь ухватить что-то невидимое. Я видел ненависть, видел, как она въедалась в стены и в руки, растекалась по небу, медленно окрашивая облака...

3

Мистер Швидс отдернул руку от закопчённой стены. Перед глазами стояла пульсирующая пелена, какая бывает, когда резко встаёшь с кровати и кровь, наполнившая голову, отступает. Мистер Швидс наблюдал за пеленой, наблюдал, как она медленно сходит. Жуткие образы и голоса, до этого звучавшие так отчётливо, тоже медленно гасли и прятались где-то в глубине черепа, как улитки. Искать эти чёртовы отголоски, глядеть на них, изучать их, и каждый раз пугаться до чёртиков... Мистер Швидс не знал, зачем он это делает, но понимал одно: стены тоже имеют память.
Он около минуты неловко сидел на земле и водил глазами по сторонам, пока не заметил в привычном грязно-сером пейзаже выделяющийся из окружения элемент. Посреди развалин стоял мальчик лет восьми — десяти, в маленьких кожаных башмачках, штанах на подтяжках и с рыжими волосами, стриженными под ёжик. Словно кусочек пазла встал не той стороной.
Мика увидел перед собой тощего человека лет пятидесяти, в клетчатой рубашке и штанах, подпоясанных верёвкой. Человек был практически лыс, только клоки серых, полуседых волос торчали над ушами, человек обладал вытянутым лицом, на котором громоздились большие квадратные очки.
Мика внимательно всматривался в незнакомца, но вдруг в глазах его помутилось, человек словно пошёл рябью, с лицом и телом его начали происходить жуткие метаморфозы. Одежда завибрировала и будто слилась с кожей, тощие руки и ноги стали ещё тоньше, превратились в длинные чёрные лапки. Глаза раздались в стороны, поглотили очки, и вскоре на их месте поблескивали два фасетчатых, отливающих зелёным шара, нос вытянулся и обвис, став чёрным комариным хоботком, а из-за спины поднялись полупрозрачные перепончатые крылышки. Мика готов был закричать и броситься наутёк, но стоило глазам моргнуть, раз, и жуткое создание испарилось, оставив на своём месте немолодого мужчину, который сам, по всей видимости, был поражён и испуган появлением Мики.
— К-кто... Откуда ты здесь? — заговорил мистер Швидс.
— Не знаю, но здесь холодно, и я очень хочу есть.
— Холодно... — Мика видел, как на лице незнакомца расцветает ужас, почему-то каждое слово восьмилетнего мальчишки пугало его до колик.
— Меня зовут Михаэль, Мика, и если вы покажете мне место, где можно обогреться и поесть — буду очень вам признателен, — мальчик старался говорить спокойно и предельно простым языком, — он протянул незнакомцу руку, страх на лице мистера Швидса немного поутих, он поднялся с земли и с опаской взял мальчика за руку. Но стоило пальцам соприкоснуться, как словно электрический разряд пробежал по телу мистера Швидса. Лицо перекосило, а зрачки задёргались, будто перед ними проносились километры пронзительно-ярких образов.
— Не-ет! Не надо! — житель руин закричал, отдернул руку и бросился прочь, выворачивая комья грязи босыми пятками.

4

Ленивый солнечный свет просачивался через крышу с осыпавшейся во многих местах черепицей, мимо треснувшего колокола, протискивался в маленькие, похожие на бойницы, окна. Пучками косых лучей он падал на многометровый часовой механизм, который уже давно застыл, перестал отсчитывать время.
Мистер Пандельшейл работал не покладая рук. Буквально. Две его руки деловито крутили шестерни, проверяя, всё ли смазано, плавный ли ход, нет ли подозрительных скрипов. Две другие руки полировали большую латунную деталь, она уже блестела словно зеркало, но за весь день Пандельшейл так и не нашёл места, куда её приладить. Ещё одна рука держала крупную керосиновую лампу, неровный свет которой способствовал робкому солнечному. Оставшиеся руки под разными углами упирались в стены часовой башни, поддерживая на весу этого странного часовщика.
Мистер Пандельшейл трудился неспешно и самозабвенно. У него не было потребности в еде или сне, и поэтому вполне можно сказать, что он практически жил в этих часах, раз за разом проползая по всему механизму сверху донизу, пытаясь найти неполадку. Починка была сравнима с разгадыванием сложного сканворда: ты почти заполнил все клетки цифрами, как вдруг выясняется, что одна из них не на своём месте и приходится браться за ластик и всё переделывать. Иногда Пандельшейлу казалось, что он перебрал уже все варианты этой математической задачи, задействовал все детали, отполировал все шестерни, что вот, сейчас они, наконец-то, неторопливо задвигаются, цепляясь зубьями друг за друга. Но чуда не случалось, и мистер Пандельшейл, стиснув свои жвалы, продолжал безрезультатную работу. Почему-то ему очень хотелось, чтобы часы снова начали отсчитывать время.
Часы будто олицетворяли этот мир. Такие же громоздкие и безжизненные.

5

…Мика сощурился. Да, это и в самом деле был диван, обшитый красным бархатом диван, да, и на дубовом столе, за которым, казалось, могло рассесться двадцать человек, была самая настоящая скатерть. Мягкая бардовая скатерть с золотистыми кисточками.
— Знал бы ты, скольких усилий Швидсу стоило припереть его сюда... — у стены, развалившись в огромном кресле, сидел человек. Он был настолько толст, что с трудом помещался там, казалось, его бока вот-вот плеснут через край. Глаза его заплыли, щёки разошлись в разные стороны. Он был похож...

Лицо мистера Комодса запузырилось, рот разошёлся в стороны, превратившись в гротескную щель, кожа его пошла рябью и поглотила потёртый халат, в который он был одет. Цвет её начал переходить из бледно-бежевого в бурый, по всей поверхности выскакивали крупные бородавки...
Жаба. Да, так и есть, в кресле сидела большая пузатая жаба, выставив вперёд перепончатые лапы. Мика присмотрелся, этот образ покрывал мистера Комодса словно налёт, а где-то там, в сердцевине огромного уродливого существа теплилась, отливая пурпуром человеческая сущность, нет, он бы не рискнул назвать это душой.
— ...Казалось бы, зачем нам стол, если мы не испытываем голода? — челюсти существа медленно двигались. — Но вот что я тебе скажу. Стол здесь, потому что здесь его место. Всё должно быть на своём месте — это красиво.
— Эх, наверное, раньше я любил поесть, — продолжал болтать мистер Комодс, — да, точно, я был тем ещё обжорой! Иначе откуда у меня эти широченные бока? А откуда двухметровый зад? — Комодс смачно расхохотался, жабий рот его колыхался, а глаза, казалось, выпучились ещё больше, зрачки вращались.
Но образ уже таял, разваливался, за всем гротеском огромной жабы Мика начинал различать человека. Обычного человека, только несколько больного. Ожирением и бог знает, чем ещё. Наверное, это была его способность, для этого даже не требовалось напрягать зрение: за всеми наростами, превращающими мистера Комодса в чудовище, Мика мог разглядеть в глубине его что-то настоящее, человеческое. Но мистер Швидс? Может ли он так же? Видят ли они друг в друге людей?

Уродливая жаба исчезла, схлынула, стала полупрозрачной иллюзией, лёгкой дымкой, а Мика продолжал осматриваться. Мистер Комодс, почти приросший к своему креслу, дубовый стол, маленькая шифоньерка со странными пузырьками за стеклянными дверцами, старинное зеркало у одной из стен, серая пластиковая коробочка с антенной, напоминавшая радио.
И чем больше он осматривался, тем больше его удивлял тот факт, что здесь, среди обращённого в руины города, может существовать такое место. Место, будто вобравшее в себя всю тяжеловесную роскошь, что ранее равномерно распределялась среди богачей разной степени влиятельности. Комната, в которую Мику нехотя привёл перепуганный непонятно чем мистер Швидс, отличалась от мира снаружи, убранство её изобиловало золотыми и тёмно-красными тонами, на стенах, на полу: всюду лежали толстые ковры. Но с каждой минутой своего здесь пребывания Мика начинал замечать замаскированные изъяны: угол настенного ковра был изрядно подпален и чернел полуобугленной материей. Одна из ножек стола была повреждена, и край дубовой панели поддерживала стопка старых книг. По зеркалу в серебряной раме наискось проходила трещина.
— Мистер Комодс, мистер Швидс и мистер Пандельшейл... Странные имена, громоздкие имена, некрасивые имена. Но они — единственное, что мы помнили, когда пришли сюда. Они сложены так, что в их звучании чувствуется какая-то закономерность, словно короткое и простое имя раз-за-разом обрастало новыми буквами, пока не превратилось в неуклюжую бессмысленную конструкцию.
Каждый из нас адаптировался, каждый из нас нашёл то, что помогает не свихнуться под давлением этого места. Пандельшейл забрался в старую часовую башню и всё пытается сделать так, чтобы часы вновь заработали. Не знаю, что он в них нашёл. Швидс почему-то очень хочет научиться играть на скрипке, а ещё шатается по разрушенному городу и раз за разом проживает те ужасы, которые здесь творились, у него какое-то особое чутьё на всякую мерзость.
— Они и не прекращались.
— Что? — мистер Комодс повернул голову на голос Швидса, жирная шея пошла складками.
— Они и не прекращались. На мостовых всё так же звучат автоматные очереди, а у обочин всё так же стонут умирающие. Просто вы их не слышите. Ничего не закончилось, оно запечаталось, застыло, словно насекомое в янтаре.
И когда... И когда...
— Швидс, — успокаивающе произнёс мистер Комодс, — мы же с тобой это уже обсуждали...
— Нет, ты меня выслушай, — мистер Швидс заикался, прозрачные крылышки его дрожали, — и к-когда он дотронулся до меня, они... вспыхнули, они... стали ярче. Эти образы... Я видел руки. Мои руки! Они были все чёрные...
— Швидс! — мистер Комодс неодобрительно посмотрел на своего товарища.
Мистер Швидс потупил глаза.
— Я принёс кашу, — пробормотал он, бросил перед Микой жестяную миску и вышел из комнаты. Мистер Комодс заворчал себе под нос.

Мика схватил алюминиевую ложку, принялся за еду. Каша оказалась золотистой пшёнкой, и, хотя мистер Швидс не положил в неё ни сахара, ни соли, Мике никогда не доводилось есть ничего вкуснее. Мистер Комодс уже рассказал ему, что хоть потребности в еде никто из них не испытывает, мистер Швидс всё же нашёл немного каши в одном из разрушенных погребов и бережно хранил её в своей комнате, защищая от влаги, было ли это чутьём или простой запасливостью, толстяк не пояснил. А вообще он много чего рассказывал, например как мистер Швидс путешествовал по разрушенному городу и каждый раз приносил ему какой-нибудь гостинец вроде нефритовой статуэтки или баночки медицинского спирта. Как он постепенно обставил всю комнату самыми красивыми и дорогими вещами, которые только смог найти, чтоб Комодс не чувствовал себя пленником угнетающей серости, которая наваливается, стоит только выйти за порог. Швидс даже нашёл радио, которое теперь аккуратно стояло на тумбочке у стены.
— …Каждый из нас адаптировался, каждый из нас нашёл то, что помогает не свихнуться под давлением этого места. Нет, не места… я даже не знаю, как это назвать. У Пандельшейла — часы, у Швидса — скрипка, а я…

Мистер Комодс взял радио, аккуратно разместил на своих коленях и, сладострастно прикрыв глаза, включил. Прибор зашипел, через раз потрескивая.

(Когда Мика сказал, что это всё просто белый шум, мистер Комодс замотал головой, влюблённо смотря на радио: «Нет-нет, так только кажется на первый взгляд... Но если сосредоточиться, то можно услышать, как там в глубине играет музыка! Что-то классическое, похоже на симфонический оркестр, по крайней мере я отчётливо слышу скрипку».)

— …А я сижу, дышу и думаю.

— И что же ты надумал? — мистер Комодс внезапно помрачнел.
— Знаешь, что самое отвратительное? Чувствовать себя огрызком, чувствовать, что ты — это не ты вовсе, а какой-то разлагающийся кусок, опухоль, которую отделили от тебя настоящего и сказали: «давай, живи среди таких же уродцев».

6

— Они страдают? — вопрос был скорее риторическим, да и Михаэль, в сущности, ни к кому не обращался. Он просто сидел на корточках перед прорубью и наблюдал, как в глубине её клубится чернота с проблесками звёзд, вспучивается и опадает, ежесекундно меняя оттенок и форму.
— Все страдают, просто в разной степени. В конце концов, для этого они и нужны. — Собеседник Михаэля тоже сидел на корточках, выглядел он молодо и носил за плечами бутафорские крылья с торчащими во все стороны белёсыми перьями, имел золотистые волосы до плеч, а губы его почему-то были неровно подкрашены ярко-пунцовой помадой.
— Почему ты так в этом уверен? Ты, как и я, ровным счётом ничего не знаешь о Замысле.
Сам же Михаэль был обрит налысо, бледен, а из-под лопаток его торчали скрюченные двухсуставные конечности, обтянутые кожей.
— А ты, как и я, самолично видел, как мир разваливался на части, и знаешь, что это был единственный способ сохранить равновесие, вырезать эти ужасы, не допустить, чтобы мир сожрал сам себя!
— Ты думаешь, мы вправе решать, чему жить, а чему разлагаться? Если отрезать от человека кусок, то из куска очень быстро вытечет вся жизнь, и человек останется калекой, потому что каким бы зловредным тот кусок ни был — нет куска роднее него. То же самое и с миром. Сейчас кусок просто обескровлен, что, если он начнёт гнить?
— И ты знаешь, как это предотвратить?
— Да, — Михаэль кивнул на мерцающую черноту, что клубилась у их ног, — капнуть туда немного жизни. Надеюсь, ты мне поможешь, — и, зажмурившись, протянул своему собеседнику руку.
— Не-ет, ни за что! Это ведь то же самое, какой в этом смысл?
— Чёрт, — проскрипел Михаэль, — ухватился за свой указательный палец, крякнув, надавил, разрывая сухожилия, — его недавний собеседник трясся неподалёку, закрыв лицо руками и поминутно причитая, — Михаэль дёрнул ещё раз и, наконец, вырвал палец из сустава. Мгновение, и ещё живой кусок полетел в мерцающую черноту, которая, одобрительно булькнув, сожрала подачку. Михаэль встал, задумчиво побродил вокруг проруби, всматриваясь в бездну, а затем вновь уселся на корточки, обхватив колени руками.
— Но ведь если эти два мира вновь соединятся, все ужасы...
Михаэль лишь ухмыльнулся.
— Ты, как и я, ровным счётом ничего не знаешь о Замысле.

7

— Кто ты?
Мика открыл глаза. Напротив него на деревянном табурете сидел человек и немигающими глазами наблюдал, как он выныривает из беспокойной дремоты и привстаёт на матрасе, стараясь не задеть торчащие пружины. Странный собеседник Мики отличался от других местных обитателей. Во взгляде его не было истеричного страха, присущего мистеру Швидсу, говорил он чрезвычайно спокойно и лаконично, в отличие от не в меру болтливого мистера Комодса. Чувствовалось, что ни одно его слово не сказано просто так, за каждым стоят дни, недели, месяцы раздумий. Он носил кожаные туфли и пиджак, который, если не считать некоторой запылённости, заплаты на плече и небольшой царапины у ворота, выглядел вполне целым, и даже, насколько это возможно, аккуратным. Из живота незнакомца выходило восемь тонких, покрытых мелкими волосками, суставчатых лап. На его голове громоздился цилиндр, который, словно антипод пиджака, был измят настолько, что потерял не только каркас, но и всякую адекватную форму, казалось, что на него сначала сели, потом порвали, а затем вновь собрали по лоскутам. Но всё равно самой странной чертой незнакомца были глаза. Два поблескивающих чёрных кружка, обрамлённых серой радужкой. Они сосредоточенно глядели вперёд, будто буравя объект наблюдения, въедались, стремясь проанализировать, разобрать на составные части, понять. От таких глаз Мике не хотелось ничего скрывать.
— Мне кажется, я — жизнь.
— Я — мистер Пандельшейл. — Человек протянул руку. Мика ответил на рукопожатие, но Пандельшейл не отпустил, лишь сжал пальцы, обдумывая, как уложить все те мысли и неразгаданные тайны, которые клубились в нём, в одно предложение, оканчивающееся вопросительным знаком. Этот рыжий мальчишка знает практически всё, что у него спросить, а главное, как спросить? Это начинало напоминать игру в гляделки. Напряжение нарастало.
— Почему так?
— Не знаю, но мы, правда... Правда, хотели как лучше.
Мистер Пандельшейл отпустил руку Мики и откинулся назад, облокотившись на соседнюю стену, резким движением запрокинул голову к потолку. Мика видел, как напряглось его лицо, а глаза еле заметно увлажнились.
— Как лучше? Не очень-то у вас получилось...

8

— С чего ты взял, что эта башня какая-то особенная?

Мистер Пандельшейл указал рукой куда-то вверх.

— А ты посмотри! Все облака собираются вокруг неё.

И действительно, по мере приближения к часам серое марево облаков сходилось в плотную спираль, отцентрованную вокруг шпиля башни. Кончик шпиля был тоненький как игла, и выполненный из чёрного металла. Конструкция расширялась к низу, дальше шёл огромный, ржавый по всей поверхности колокол и под ним сами часы. Они-то и были самой интересной частью башни. В отличие от колокола циферблат часов казался абсолютно новым, на стрелках не было ни грязи, ни ржавчины, ни одна из цифр не повредилась и не изменила своего положения.

— Эта штука умеет запечатывать время. Вполне логично, что это самое время над ней не властно, — с видом знатока отметил мистер Пандельшейл.

— Куда уж логичней... У тебя ведь нет никаких доказательств, кроме странных облаков!

Пандельшейл лишь украдкой усмехнулся на ехидное замечание Мики, и они продолжили разглядывать часы. Часовая стрелка находилась точнёхонько на двенадцати часах, а минутная застыла, не дойдя нескольких сантиметров до заветной цифры. Казалось, что часы вот-вот должны были греметь полночь, но какой-то злобный часовщик помешал им исполнить свой часовой долг.

— Ты можешь что-нибудь сделать?

Мика задумчиво глядел на часы, на башню, испещрённую бойницами, явно не предусмотренными первоначальной конструкцией, на покрытую окопами мостовую (здесь определённо шли бои, но по какой-то причине они не продвинулись дальше этой башни), на мистера Пандельшейла, который явно ждал ответа на свой вопрос, на мистера Швидса, сидевшего неподалёку на ступенях полуразрушенного здания. Человек-комар (почему-то его комариность в этот момент бросалась в глаза больше обычного) держал на плече детскую скрипку и неуклюже водил по ней смычком, пытаясь создать хоть что-нибудь благозвучное.

— Постой. Кое-что я точно могу. — Мика решительно направился к мистеру Швидсу.

«Я — жизнь, я — жизнь, я — жизнь».

Комар удивлённо поднял фасетчатые глаза, зашевелил хоботком, но убегать не стал, замер, смотря на приближающегося Мику с надеждой и ужасом, так смотрит прокажённый на врача, не зная, объявит ли тот о каком-нибудь новом чудесном лекарстве или отправит в изолированное поселение. Мика закрыл глаза и пару раз вдохнул и выдохнул, прислушиваясь к ударам собственного сердца: «Я — жизнь, я ведь именно так сказал...», а затем, ухватив Швидса за затылок, с силой прижал большой палец к его верхней губе. Человек-комар задёргался, зрачки его остекленели, а взгляд устремился куда-то вглубь, наблюдая за бесконечными вереницами воспоминаний и образов. Комариный облик шипел и разваливался, крылышки теряли перламутровый блеск и плавились, хоботок скрючился и ссохся. Чёрный хитин трескался как скорлупа, оголяя человеческую кожу. Мистер Швидс, нет, теперь его звали как угодно, но точно не так, закричал тонко и надрывно, как младенец, который только что появился на свет. Мика отпустил и уставился на человека, скрючившегося посреди рассыпавшегося в пыль хитина. Человек внезапно вздохнул так глубоко, как будто никогда не пробовал свежего воздуха, и из глаз его потоком хлынули слёзы.

— Я прощён… Я прощён! — прошептал он, смотря на Мику с каким-то безумным и абсолютно не поддающимся определению чувством.

Мистер Пандельшейл наблюдал за человеком, который с упоением ползал по грязи мостовой, целуя камешки и что-то шепча себе под нос. Пандельшейл был поражён настолько, что даже немного не уследил за мышцами своей нижней челюсти, и она эмм… отвисла.

— Я могу сделать такое и для тебя. — Улыбнулся, неизвестно как оказавшийся рядом, Мика. — Мне это проще простого!

Пандельшейл закрыл рот и оглядел рыжего паренька с ног до головы. Мика, казалось, стал меньше и… просвечивал?

— Твои руки.

Мика поглядел на свои ладони, потом сквозь них на Пандельшейла. В глазах его читался немой вопрос.

— Неважно, что это, но надеюсь, ещё на одно чудо тебя хватит! — Пандельшейл кивнул в сторону часовой башни. — Бегом!

Мика рассеянно мотнул головой и бросился к часовому механизму. Всё. Теперь оставалось только наблюдать. Мистер Пандельшейл не знал, что произойдёт, но был уверен в том, что всё изменится. Больше всего на свете он хотел хоть чего-нибудь настоящего, больше всего на свете он хотел быть живым.

Мика обернулся, улыбнулся угрюмому Пандельшейлу. Его переполняла неведомая энергия, она появлялась в груди и тысячами струек растекалась по всему телу.

Мика коснулся одной из шестерёнок и…

Исчез.

Мертвенная тишина сменилась грохотом, в окопах забесновались серые тени, над головой тарахтели бомбардировщики, по улицам катились танки. Сотни теней перестреливались на улицах города, превращая окружение в развалины. Автоматные очереди и взрывы артиллерийских снарядов слились в однородный гул, обволокли мистера Пандельшейла словно туман, не давая продохнуть.

Колокол на часовой башне разразился утробным звоном, а затем, расколовшись надвое, полетел куда-то вниз.

Мистер Пандельшейл видел, как один из зажигательных снарядов обрушился на судорожно кричащего мистера Швидса, облив его горящей смесью с ног до головы. Крик перерос в визг, разрезая окружающий грохот и становясь похожим на ультразвук. Огненный человек пробежал ещё метров десять и упал плашмя, больше не шевелясь. Пластик его очков пузырился и стекал на землю ленивыми струйками.
Мистер Пандельшейл видел, как обрушилась крыша соседнего дома, завалив мистера Комодса, который всё так же сидел в своём кресле, обнимая радио, рыжей кирпичной пылью и кусками черепицы.
Стены дрожали и колыхались, ежесекундно меняя цвет, словно морские медузы, камни вылезали из мостовой и, смешно переваливаясь, разбегались в разные стороны, откуда ни возьмись появился ветер, ударил Пандельшейлу в спину, мощной волной просвистел мимо ушей, сбил с головы цилиндр, который тут же исчез в громыхающем аду.
Мистер Пандельшейл видел...
Свет. Белый... Нет, пронзительно яркий, настолько, что и белым его назвать было бы некорректно. Свет поглотил глаза и уши, отзываясь еле заметным писком, прокатывался по коже волнами мурашек. Больно не было. Да и вообще...

Всё было иначе...

Один мальчик играл с паучком, поджигая его лапки с помощью солнечного света, пропущенного через лупу. Членистоногое смешно брыкалось, откровенно не понимая, почему у него раз за разом становится меньше конечностей. Один мальчик играл гаммы на скрипке в своей комнате, с завистью наблюдая за другими ребятами, резвящимися за окном. Мать заставляла его ходить в музыкальную школу, но отчим, приходя домой, говорил, что его игра больше походит на комариный писк. Один мальчик сидел дома. Он был полноват и слаб здоровьем, из-за чего его не всегда отпускали гулять. Он сидел в огромном бархатном кресле и слушал по радио какого-то комика. Он-то первым и услышал сообщение о начале войны, которое, впрочем, тут же оборвалось. То ли неприятель взорвал радио вышку, то ли это был лишь отголосок. Какой-то другой войны, какого-то другого мира.