Червь Военачальника

1

Костяной сидел на каменном утёсе и считал до десяти. Доходил до заветной цифры, спотыкался и разворачивался. На такой верхотуре ветер был грубый, бил в лицо, наседал, грозился опрокинуть. Неряшливые кустики на склоне вибрировали и роняли кусочки листьев. Костяному всё было нипочём. Ветер проходил сквозь него, забирая с собой всю пыль со склона. Сбрасывая вниз листья и маленькие камешки.

Как только Костяной досчитал — небо дрогнуло и подарило несколько лучей солнца. Его свет быстро кристаллизовывался и опадал золотыми блёстками. Невесомыми и прекрасными.

— Всё как всегда? — спросили кусты.
— Всё как всегда, — подтвердил Костяной.

Небо было ленивое и тяжёлое, облака, недовольно ворча, уже затягивали золотистую рану.

Костяной коснулся долетевшего до скалы золотого огонька — тот сверкнул и распался. Всё происходило в булькающей тишине. Небо продолжало ворчать, но даже ветер успокоился, чтобы не портить момент. Солнце всё ещё где-то там. Костяной хотел бы улыбаться, но, к сожалению, без своей второй половины он был монолитен, он был недвижимым знанием, почти как камень, который однажды получил право сдвинуться с места, но так и не рискнул.

— Сегодня особый день, земля притихла, не поёт свою песнь. Кажется, мне стоит спуститься и послушать движение тектонических плит.

Кусты недовольно заворчали.

— Хватит скрываться, покажись!

— Ни за что! — буркнули кусты.

— Ха-ха, иногда мне кажется, что ты моя тень! Но я всегда себя одёргиваю. Ты не тень, ты кожа моя, ты плоть моя, и ты имеешь такое же право на меня, что и я сам.

— Ненавижу, когда смотрят! — продолжали кусты. Липкий, казалось, полностью игнорировал излияния Костяного. — На меня нельзя смотреть! Я уродлив как чёрт!

— Ха, а я и есть чёрт. Гадкий чертёнок. В этом мире я столь же ничтожен, сколь был и при жизни. — Костяной посмотрел на кусты. То, что скрывалось среди них, отползло назад. Успокаивающе произнёс: — Ты плоть моя, ты кожа моя. И ты имеешь такое же право...

— Заткнись!

— Тише, тише, брат... Неужто тебе настолько страшно спускаться в деревню?

Кусты заёрзали, то, что скрывалось в них, набрякло и расползалось во все стороны. Оно стремилось перестать существовать, вжаться в землю.

— Ты умеешь слышать камень и ветер, но не слышишь крови несправедливо убиенных...

Кровь струится
Плоть гниёт

Но больше никто не умрёт

Костяной задумался о своём, коснулся ещё одной пролетевшей золотой блёстки. Всполох и тишина. Ветер усилился, но в его пении, в свисте сквозь соединения костей слышалась неуверенность и страх. Ветер больше не чувствовал себя хозяином неба.

— Мир не понимает собственного содрогания...

— Заткнись! Затихни!

— Пора. — Костяной вдруг посерьёзнел. Расслабленная мечтательность сменилась сосредоточенностью. — Мы обязаны встретить Его.

Липкий вскрикнул.

— Пошли. Залезай мне на плечи.

Липкий повиновался. Явился. Обволок Костяного, но, перед тем как слиться окончательно, почти касаясь губами, страстно прошептал:

— И ты совсем не боишься?

— Боюсь ли я... Друг мой, я был бы рад испытывать страх, хотя бы испуг, хотя бы легчайшее содрогание нутра. Но без тебя я не способен испытывать ничего, даже светлую грусть.

2

Друг мой
Брат мой
Раб мой
Я иссохшая кость
Я хранимый костный мозг
Я то, что запрещено знать
Силу свою я взрастил в смирении

Друг мой
Брат мой
Раб мой
Я внутренний орган
Я твой демон и страх
Я
твои уродство и красота
И смириться я не имею прав

У подножия скал росла деревня. Одиннадцать домиков стояли незамкнутым кругом и, с высоты скал, каждый из них казался точкой, знаком препинания в этой истории.
Дома истончились не меньше, чем их хозяева, казалось, пнёшь дверь, споткнёшься о порог, а нога пройдёт, как сквозь дымку. Из-под заколоченных окон, из щелей доносились звуки, шептались тени, иногда высовывались, но нервозный ветер тут же загонял их обратно. Но всё же в этих существах была попытка завершённости, попытка жить, попытка предпочесть свою форму.

Я успокаивающе погладил кожу на своём левом плече. Нежно коснулся кожи на своей шее. Земля еле заметно вибрировала, видимо, тоже боялась того, кто сейчас ступал по ней.
Я недвижно стоял посреди деревни. Сколь ужасным бы ни был гость — я был обязан встретить Его. Кто-то из жителей, видно совсем малыш, раз не боялся, пропел несколько строк из старой колыбельной.

Когда умирали рыцари — пустыня пожирала их тела
Пела, затягивала
Но лишь одно из тел она смаковала особо, стремясь распробовать каждый кусочек
Того, что был в золочёной броне

Когда умирали рыцари — безмолвие и безвременье пожирало их тела
Пело, затягивало
Но лишь одно из тел оно смаковало особо, стремясь распробовать каждый кусочек
Того, что был в золочёной броне

И вскоре Он появился.
Его сопровождали шестеро воинов-прислужников. Хоть и израненные, они выглядели совсем как живые люди, но намётанный глаз сразу замечал, как их суть быстро испарялась, улетая куда-то, словно пепел давних времён.
Посреди прислужников шёл гигант. Собственный рост ему давался тяжко, и он был сгорблен настолько, что длинные руки почти волочились по земле. Лицо было иссохшее, плохо различимое. Челюсть свисала, а глаза уже прожигали меня. Богато украшенная броня, в которую когда-то был облачён гигант, медленно гнила. На любой металл здесь будут медленно наползать бурые и зелёные волны. Короста и гниль.

Подойдя ко мне, гигант остановился, но продолжал сверлить меня ненавидящим взглядом. Воины выстроились вокруг него.

Я протянул к гиганту руку и произнёс заготовленное приветствие. Жители деревни робко тянулись из щелей между досками домов, все с замиранием надеялись, что всё пройдёт как и должно.

— Путник, Брат, Ничто. Добро пожаловать в Завершение.

— Да как ты смеешь! — один из воинов выхватил меч и бросился на меня. Вот только от меча осталась лишь полусгнившая рукоять.

В глубине моей дрогнула бедренная кость и подарила воспоминание. У тех, кто прежде носил меч, был обычай, приходя сюда, хоронить его за деревней. Обычно воин проводил над могилой много дней и часов, пока не возвращался, смирившись с потерей своего оружия. Как жаль, что мечи этих воинов гниют слишком быстро.

Воин-раб ударил меня в грудину острым кулаком, но плоть моя сгустилась и набрякла, не пропустив удар.

— Склонись! Как ты смеешь так разговаривать с моим владыкой... воеводой... царём...
Солдат с ужасом осознавал, что не помнит, кем является гигант за его спиной, но, что самое ужасное, — не помнит себя самого.

Гигант взмахнул ладонью и отбросил неудачливого слугу. А затем заговорил. Голос его был громкий и тяжёлый как колокол, и звучал гулко, словно из нутра, воины вторили ему.

— Ты двуединый Бог этого мира?

— К моему великому счастью — не Бог, я всего лишь присматриваю за деревней.

Гигант взмахнул рукой, чиркнул по небу тыльной стороной ладони, и, когда он поднёс ладонь к моему лицу, на ней высилась гора золотых монет.
Вся моя пошла рябью. «Дар созидания!» — закричало что-то в районе моего живота.

Рука гиганта пару раз качнулась, призывая меня взять хоть одну, попробовать на зуб.
Я отвернул голову, стараясь не смотреть на монеты. Во мне вдруг всплыла такая печаль, что всё моё тело затрещало по швам.

Гигант тряхнул рукой, монеты посыпались на землю, слуги бросились их собирать. Сложив ноги, гигант уселся в центре деревни, сгорбился ещё сильнее, устал и устремил свой угрожающе красный взгляд куда-то вниз.

Что-то внутри меня перемкнуло, заболело, забилось чаще, и я с грохотом распался напополам.

3

Воевода кричал, и рёв прокатывался по деревне ударной волной, воевода противился Завершению, напрягая всю свою суть, чтобы залечивать разлагающуюся броню. Битва шла на равных. Гигант выл, а глаза его то и дело тухли и увлажнялись. Завершение было безмолвно и безразлично.

— Ну что, герой, сместили тебя? — нагло ухмыляясь, поинтересовался Червь Жерла, осмотрел помещение, перекинул из руки в руку кучку синеватых осколков снов.

Костяной и Липкий прятались в подвале, приходилось изрядно горбиться, чтобы не воткнуться головой в потолок из сырой земли.
Костяной не обратил внимания на провокацию, Липкий тоже не отреагировал, лишь продолжал рыдать.

— Что с твоим подопечным? — Червь Жерла кивнул на Липкого.

— Это чувство сложно описать. Ты явно ощущаешь, что что-то не так. Но это «что-то» ускользает и прячется, в глубине, в костях, в желудке. Везде, где пробежит, вызывает мимолётную боль. Ты ищешь его, ты стремишься понять, что же с тобой не так, почему тебе так плохо. Но эти попытки только больше выматывают.

— И чего же ты тогда не поможешь ему? — злорадность в тоне Червя резко пропала.

— Пока мы разделены — я не способен помочь ему. Пока мы разделены, я совершенно его не понимаю, знаю только, что когда выплачется — внутри наступит пустота и болезненная чистота. Знаю только по описаниям других.

Липкий превратился в небольшую бесформенную горку, невозможно было понять, где его руки, где его лицо.

— Однажды, когда Завершение только-только смаковало нас, он сделал мне странное предложение. Он предложил мне свои кости взамен на мою кожу, мышцы и внутренние органы. Мы уже не помнили себя и потому расставаться с чем-то было не так страшно. После ритуала Завершение стало к нам снисходительнее, возможно из жалости к глупцам, которые по собственной воле расстались с половиной себя.
С тех пор мне спокойнее, но иногда я не могу отделаться от мысли, что я потерял что-то. Что-то, что сейчас даже понять уже не способен.

— Я клептоман. Жерло настолько ненавидел меня, что распался сам, углублялся так, что потерял всякую форму, из человека превратился в гигантскую дыру в земле. Согласен, в такой пустоши воровать особо нечего, — Червь Жерла снова заухмылялся, — но мои непоседливые руки нашли отдушину, — и вытащил из карманов ещё больше осколков. — Сны тут никому не снятся, но они-то и дело витают в воздухе, оседают на земле, иногда как туман, иногда как утренняя роса. Кажется, тут было и что-то твоё...

4

И однажды в твоё тело заползёт младенец. Втянется сквозь ноздри, как дым, вирус, иной организм. Вползёт через горло неведомой песней. Заползи под колыбель, исчезни, низведи себя. Умри перед всемогущим младенцем. Но ты же не захочешь, ты никогда не станешь благодарной матерью. Ты не виновен, но ты — убийца.
И вот в безвременье такое произошло с царём-гигантом. Младенец заполз через горло и повторял:
Не убий
Не убий
Не убий
Не убий
Не убий
Не убий
Не убий
Гигант кричал от боли, гигант выколол себе глаза, чтобы не чувствовать боль. Слова младенца звучали как угроза, слова младенца звучали как осуждение.
Но это всё было иллюзией и ложью. Младенец не способен осуждать. Младенец не понимает себя, он всего лишь бормочет, гугукает. Он всего лишь учится говорить.
Не убий.
Гигант орал, бился лицом о землю, кровь, кровь. Кровь.
Гигант пытался вскрыть себе горло, испить, извлечь залежавшийся крик, но Завершение не позволяло.
Не убий
Не убий
Не убий
Не убий
Не убий
Не убий
И вскоре уставшая голова его склонилась, и золотая корона упала с неё.
Монеты
Корона
Меч
Предвидя сны, можно сказать на будущее: имея дар созидания, создавать золото — безрассудно, жестоко.
Корона прокатилась по земле и, крутнувшись пару раз, застыла, медленно черствея.

Крик затих. Земля перестала сотрясаться от ударов, и Червь Жерла продолжил.
— Мне действительно больно, и единственное, чего я хочу, — это вернуться. Я мечтаю, я представляю, как я подойду к обрыву, спрыгну в жерло, и как только я долечу до дна — я буду дома, я буду любим, я больше не буду «червем» Жерла, я буду сыном, я буду мамой, я буду папой, я буду любим. Я не желал плохого, правда. И поэтому я не возьму с тебя ничего за этот сон. Раньше я бы запросил твою правую руку или хотя бы 4 фаланги пальцев. Но это раньше, а сейчас — прошу тебя, возьми свой сон.

И Костяной с благодарностью взял, повертел в руках, проглотил.

5

Танцы улиток
Танцы моллюсков
Танцы животных
Танцы растений
Танцы древних реликвий
Танцы несуществующих объектов

Мир упивался своим движением, но в Завершении танец Его превратился в узор, смену порядков, смену чисел, наборы математически точных конструкций.

Такой мир был уродливым и гротескным, и на вершине его сидели Костяной, Липкий и их новорождённый брат Верткий.

Верткий был около десяти сантиметров ростом, сложенный из красных волокон, он крутился, подпрыгивал, сучил миниатюрными ручками-ножками и приговаривал:

Всё движение во мне
Всё движение во сне
Всё движение во мне
Всё движение во сне
Всё движение во мне
Всё движение во сне

Лишившись сухожилий, Костяной лежал, как брошенная кукла, конечности не слушались его, чувства не принадлежали ему. Только сейчас он почувствовал, что значит быть камнем, горным хребтом, природным явлением. Всё, что осталось, — это хаос памяти и воля к жизни, узкая верёвочка вверх, вверх по хребту. И усилием воли Костяной начал карабкаться, позвонки с хрустом вставали на места.

Всё движение во мне
Всё движение во сне

Голос расползался и грохотал,
Словно по маленьким барабанам отстукивал согласными по костям черепа.

Костяной с грохотом вывалился из сна, гаркнул, захрипел, упершись лицом в пол. Липкий прильнул к нему и помог выплакать.

Иногда мы должны бояться
Иногда мы должны плакать

И Липкий боялся и помогал Костяному бояться. Сон был позади, они сидели, сцепившись руками, образовав завершённый круг.

Червь Жерла побежал к своим мечтам и позволил слиянию быть. В сыром подвале в очередной раз возрождалось дремлющее существо. Оно было убогим, гротескным, пористым, слоистым, математически верной конструкцией, узором из разноцветных стекляшек.

Когда рождаешься — разбиваешь витраж
Приходит в упадок суть
Вернуться
В мицелий гриба
Под скорлупу яйца
Вернуться
Пропасть
Вернуться

6

Почему я не могу кричать? Почему я не могу злиться? Почему я не могу чувствовать?

Я вышел на бой, я стянул кожу с обеих рук, заострил кости, превратив их в два костяных меча. Но что-то внутри меня пело совершенно иным голосом. Только спустя время, когда всё было кончено, я смог расшифровать новую песню, новый голос. Стоя посреди растерзанной груди гиганта, залитый по шею его кровью, я вдруг понял, что насилие для меня — не более чем попытка «не чувствовать».

7

Тебе придётся убить его. Исцеляя, ты должен быть не хирургом. Ты должен быть мясником. Мясник от хирурга отличается ещё и отсутствием хладнокровия. Ты должен достроить деревню. Ты должен завершить круг.

Гигант развернулся, он ненавидел меня с самого начала. Наверное, он считал, что я и есть Завершение. Был ли он прав?

Гигант-Военачальник воздел руку, и в ней начал вырисовываться огромный золотой полумесяц меча. Гигант был слеп, но чувствовал моё приближение, мои медленные шаги. Ноги гиганта полусгнили от времени, слуг его давно уже не было. Завершив меч в правой руке, гигант сделал первый удар.

Дрогнула земля, нырнув в сторону, я уклонился. С грохотом в земле выросла многометровая траншея. Но звуков я не слышал, грохот истончался, проходил сквозь меня. Всё было как во сне.

Я бросился вперёд и вонзил мечи в бедро гиганта. Удар левой руки отбросил меня, и тут же из клубов пыли надо мной выросла золотая громада лезвия. Наши мечи впервые скрестились. Мои руки завыли от боли, кожа моя заклокотала от страха. Оскалившись, беззвучно, я пытался сдержать удар, но тяжёлое золото отбросило мои руки и впилось в грудь. Чудовищная мощь удара вновь швырнула меня словно фигурку оригами. Моя плоть сгустилась у моей груди, застонала, зачерствела, но сдержала удар.

Но уже следующий удар золотого лезвия разрубил меня пополам.

Я знаю, что ты хранишь это в себе, ты ненавидишь себя. Ты носишь в себе столько злобы, раскалённый магмовый шар.

Прошу не дай мне быть предатком
Освободи меня от должности прочной корки
Позволь мне быть сильным
Позволь мне быть первородной яростью
Я хочу быть твоим сердцем
Твоим оружием

Я протянул руку и утонул в крови.

В районе живота затряслось ядро, истеричная ярость. Мой вечный двигатель.

Умри!
Умри!
Умри!
Ненавижу тебя!
Ненавижу тебя, тварь!

Весь мир наполнился звуками, ужасом и убийством. Я не разбирал, что кричал. Ярость забурлила в моей крови, у меня снова была кровь.

Моё тело перестроилось, я бил шестью заострёнными клинками, я был быстр как смерч. Вытаскивал клинки из ран, кричал и вонзал вновь. Гигант хрипел, размахивал мечом, но ни один удар не мог даже коснуться меня. Моё безумие влилось в плечи, локти, запястья, кончики пальцев. Оторвав голову, я продолжал, я разрубал рёберные кости. Я рвал внутренности.

Срощён
Пророщён
Слит воедино
Мой космос
Как мясорубка
Я страшный
Я шестирукий
Без ногтей, без волос
Без зубов

И распался вновь.

Золотые монеты растаяли,
Золотая корона покрылась коростой,
Золотой меч медленно плавился.

А из разрубленного живота военачальника выпал Червь. Скукоженная плачущая личинка. Липкий взял его на руки и попытался погладить, приласкать. Костяной тоже попытался, но его руки были слишком грубые.

Мы решили похоронить его.

Костяной долго копал яму, очень старался, чтобы там было достаточно места. Липкий сидел рядом, на пригорке, бормотал что-то тихо и неразборчиво, успокаивал малыша. И малыш смеялся, глядя на его улыбающееся лицо.

Через страх, через бред, через боль.
Кусочек мира
Ничтожная стекляшка, соринка, песчинка.

Костяной и Липкий срослись.

И Я незаметно ушёл, в неторопливом поиске следующего места, новой грани.

Червь военачальника укоренился, пророс из земли и превратился в простую яблоню. Всего лишь в яблоню. В тонкое неумелое деревцо с чуть кисловатыми плодами.

Червь Жерла раздал все сны, бросился в пропасть и однажды...

В деревне вырос двенадцатый дом. Круг замкнулся.

Сны как воспоминания
Геометрия воспоминаний
В крушении городов
Есть последовательности чисел
Под отпечатком лапы
Трава прорастёт синхронно дыханию

Я ничего не понимаю
Я плачу исключительно правым глазом.
Я мечтаю поцеловать тебя.

Август
Сентябрь
Октябрь
Ноябрь
Декабрь
Январь
Февраль
Март
Апрель
Май
Июнь
Июль