Как звучит единство

На фотографии древнеегипетского барельефа, которая стоит заставкой к этому тексту, полоса света связывает фигуры с приношениями и вертикальную колонку иероглифов. Одна фигура несёт растительный дар, другая животное на плечах. Свет выделяет их среди высеченных на камне изображений и знаков, собирая в одном поле внимания то, что поддерживает жизнь, человеческое действие и письменность.

Сопровождающая фотографию публикация рассказывает о повторном исследовании гробниц Сабу и Птахшепсеса в Саккаре. Археологи обнаружили хорошо сохранившиеся сцены процессий с приношениями. Это погребальный контекст, в котором изображения пищи и даров были обращены не только к повседневному существованию, но и к продолжению жизни за его пределами.

Надпись я пока не могу прочесть уверенно, и это обстоятельство важно. Знакомая форма ещё не раскрывает значения знака. То, что напоминает глаз, змею, ограду или стрелу, необходимо сначала определить как элемент письма и прочитать в сочетании с другими элементами. Иначе вместо древнего текста мы получим собственные ассоциации, незаметно выданные за перевод. Но ассоциация тоже может стать началом размышления, если не скрывать, кому она принадлежит.

Для меня свет связывает здесь человеческое участие в жизни с попыткой придать этому участию устойчивую, передаваемую форму. Изображённые дары можно увидеть как след труда, заботы и зависимости от живого мира. Надпись напоминает о другом действии, назвать, сохранить, передать смысл. Изображение и письмо существуют рядом на одной поверхности, а свет делает их связь особенно заметной.

У этой связи нет единственного направления прочтения. Можно двигаться от приношений к знакам, от опыта поддержания жизни к его осмыслению и закреплению в культуре. Но можно и наоборот, от унаследованных образов и слов к действиям, которыми человек продолжает жизнь. Сам свет не указывает, где начало и где конец.

Мне важно удержать обе возможности. Человек учится видеть, участвуя в жизни мира, и действует благодаря тому, что научился видеть. Опыт углубляет внимание, внимание меняет опыт. Здесь мысль и действие не существуют порознь.

Для тех, кто владел египетским письмом, эта колонка была прежде всего читаемой надписью. У неё было конкретное языковое содержание, и его нам ещё предстоит установить. Поэтому я не подменяю его общей формулой о древней мудрости. Но и сводить собственную встречу с изображением к ожиданию перевода невозможно. Фотография уже действует на внимание, заставляя сопоставлять свет, камень, дары и знаки. Мы возвращаемся к тому, что для древних было ясно с первого взгляда, и возвращение это тоже способ приобщения.

Возвращаясь к ней, я думаю о том, как жизненный опыт сохраняется в образах. Практическая мудрость отношений с миром передавалась через действия, рассказы и обряды, а затем продолжала жить в них, даже когда первоначальные связи становились менее очевидными. Это не простая последовательность, где сначала идёт полезное знание, потом его забвение, а потом религия. В египетских изображениях приношений насущное и религиозное уже соединены, пища остаётся пищей и одновременно включается в представление о продолжении существования.

Некоторые метафоры и обряды удерживают память об отношениях, которые когда-то переживались непосредственнее. За даром сохраняется пища, за ожиданием зависимость от возвращения сезона, за священным образом опыт участия в жизни. Символ способен пережить обстоятельства, в которых приобрёл смысл. Но чтобы понять его историю, одного узнавания недостаточно, нужны и чтение, и исследование.

Я не утверждаю, что древний мастер вложил в этот рельеф именно то, что вижу я, и не могу сказать, что попадание света было задумано заранее. Для моей мысли существенно другое. В этой встрече становится заметной сама возможность сосредоточения. Свет собирает внимание на небольшой поверхности, а через неё на отношениях, выходящих далеко за её пределы.

И тогда возникает вопрос. Зачем человеку было нужно встречать свет в определённом месте и в определённый момент? Не просто наблюдать восход, а строить сооружение, рассчитывать направление прохода, ждать дня, когда луч достигнет внутреннего пространства. Что собиралось в этом ожидании? На чём человек сосредоточивался вместе со светом?

Здесь открывается возможность пережить единство не как отвлечённую мысль о мире, а как то, что звучит в самой жизни Земли. В чередовании света и темноты, в смене сезонов, в движении, которое продолжается независимо от нашего внимания, но иногда становится доступно ему с необыкновенной ясностью.

В Ньюгрейндже, древнем каменном сооружении в Ирландии, в дни около зимнего солнцестояния восходящий солнечный свет проходит через небольшое отверстие над входом и достигает внутренней камеры. При благоприятных условиях её освещение длится до семнадцати минут. Камень удерживает направление, благодаря которому свет появляется в глубине сооружения в определённое время года. Это устроено намеренно, и в этом видна та же мысль, что и в египетском барельефе.

Человек ждёт его в темноте. Сначала внимание обращено к тому, чего ещё нет. Затем появляется свет, и ожидание получает зримую форму. Камень, время года и собственное присутствие перестают восприниматься по отдельности. Человек оказывается в месте, где отношения, простирающиеся далеко за пределы сооружения, становятся доступны чувствам.

В таком прочтении монумент это место сосредоточения. Он не создаёт единство, а помогает удержать на нём внимание.

Египетская фотография позволяет почувствовать ещё одно измерение этой связи. Свет встречается здесь не просто с каменной поверхностью, а с изображениями, которым человек придал смысл. Среди них дары, связанные с поддержанием жизни. В египетских сценах приношений пища могла одновременно иметь насущное и религиозное значение, её изображения связывались с обеспечением умершего в загробной жизни. Практическая потребность не исчезала за символом, она продолжалась в нём, получая другое измерение.

Отсюда возникает мысль о долгой памяти образов. Мудрость отношений с живым миром передавалась через действия, рассказы и обряды, а затем сохранялась в них и тогда, когда первоначальные связи становились менее понятными. Религия не возникла только из забытого практического знания. Но религиозная метафора удерживала опыт, который уже не считывался непосредственно.

За образом дара оставалась пища. За ожиданием зависимость от возвращения сезона. За знаком глаза способность замечать. Символ пережил обстоятельства, в которых приобрёл смысл, и продолжал говорить о связи человека с миром, даже когда язык этой связи изменился.

Так можно подумать и о преемственности между опытом охотников и земледельцев. Не как о простой лестнице, где одна форма жизни полностью сменяет другую, а как о передаче и преобразовании внимания. Менялись занятия, способы добывания пищи, устройство повседневности. Но оставалась необходимость замечать изменения вокруг, помнить, сопоставлять, ждать подходящего момента.

Внимание к целому не было отвлечено от жизни. Оно включало голод, труд, заботу о близких, надежду на продолжение. Эта связь не была отвлечённой. В календарных представлениях майя, древнего народа Центральной Америки, солнечные циклы были связаны с выращиванием и созреванием кукурузы. Небесное и земное входили в общий порядок человеческих действий.

Между священным и хозяйственной необходимостью не обязательно проходила привычная нам граница. То, от чего зависела жизнь, одновременно требовало расчёта, участия и почитания.

Разные сооружения позволяют подойти к этой связи по-разному. В Ньюгрейндже свет входит в тёмную камеру через узкий проход, и сам проход удерживает направление. Интиуатана, камень инков в Мачу-Пикчу высоко в Андах, возвращает к мотиву привязывания солнца, к желанию связать небесное движение с определённым местом человеческого мира. Таосы, древняя обсерватория в Китае, полукруглая платформа с рядом узких проёмов в стене, добавляет направление взгляда, человек стоит в центре и ждёт, когда солнце взойдёт точно в нужной щели. Чичен-Ица, ступенчатая пирамида майя на полуострове Юкатан, даёт узнаваемый образ. В дни равноденствия тень ложится на лестницу так, что складывается в тело змея, и он спускается вниз, к каменной голове у основания, а когда солнце уходит, исчезает. Для майя этот змей был Кецалькоатлем, воплощением и символом единства, и тень повторяла его тело каждый год в один и тот же срок.

Это не один и тот же ритуал, повторённый в разных странах. Различия между сооружениями и традициями существенны. Но все они подтверждают одно. Человек устраивает место, в котором связь с большим движением мира становится ощутимой, и делает это разными средствами, потому что сама связь шире любого отдельного способа её показать.

Здесь важно сказать о тех, кто этим занимался. Для жрецов, хранителей календаря, это были не просто вычисления. Счёт дней, наблюдение за светом и тенью, определение момента были для них способом приобщения к единству, и приобщение это занимало годы. Знание передавалось от наставника к ученику, и передавалось не только как набор правил, когда смотреть и куда смотреть. Вместе с правилами передавалось умение ждать, замечать, соотносить своё действие с движением мира. Практическое и магическое в этом обучении не разделялись. Ученик учился вычислять, и одновременно учился присутствовать. Точность расчёта и опыт участия росли вместе, и одно без другого считалось неполным. Так календарь становился не таблицей, а путём, и жрец не просто предсказывал день, он входил в него. Это и есть то, чего не хватает знанию, которое остаётся только знанием.

Там же, где знание календаря соединялось с властью, оно становилось и способом управления. Тот, кто знал момент, знал и то, когда начинать сев, когда выводить скот, когда выступать в путь. Он держал в руках не только счёт дней, но и согласие людей с порядком этих дней. Власть жреца была властью обеспечения, он обещал, что свет вернётся, что сезон не обманет, что жизнь продолжится. И эта власть держалась на двух опорах сразу, на умении вычислить и на умении присутствовать. Одна давала точность, другая давала доверие. В их синтетическом единстве и стояла власть, не только как принуждение, но как забота, не только как право знать, но как обязанность обеспечить благополучие. Люди шли за тем, кто обещал вернуть свет, и подчинялись тому, кто умел это обещание исполнить.

Обычно мы замечаем мир по частям. Отдельно солнечный свет. Отдельно землю под ногами. Отдельно течение времени, которое мы отсчитываем по часам и календарям. Хорошо образованные современные люди знают, что всё это связано, но знание о связи ещё не означает её переживания. Можно понимать движение Земли и при этом не чувствовать его присутствия в собственном дне.

И вот здесь появляется то, чему древние жрецы учились всю жизнь, претворяя знание в магию. Рациональному уму это говорит, что речь идёт не о вере вместо знания, а о нехватке опыта, который знание само по себе дать не может. Магическому уму это говорит, что магия здесь не выдумка и не произвол, а долгий труд, в котором расчёт и присутствие растут вместе. Жрец не отменял вычисление, он доводил его до той точки, где вычисленное становилось пережитым.

Свет, появляющийся в определённом месте и в определённый сезон, делает эту связь чувственно доступной. То, что слишком велико для непосредственного восприятия, обнаруживает себя в небольшом освещённом пространстве. Ход года становится виден на камне.

Поэтому точность монумента важна не сама по себе. Она готовит условия для сосредоточения. Проход выделяет направление, границы пространства помогают заметить появление света, изображение собирает вокруг себя взгляд. То, что под открытым небом могло бы раствориться среди множества впечатлений, получает ясность.

В одном событии открывается больше, чем оно само.

Человек смотрит на луч, но может переживать не только освещение поверхности. Он чувствует наступление сезона, продолжение большого движения, собственную включённость в происходящее. Земля не становится предметом перед ним, он сам находится внутри её жизни. Его ожидание, дыхание, способность видеть принадлежат тому же миру, чьё движение он пытается уловить.

Так я понимаю единство, которое здесь звучит. Это не неподвижная целостность, в которой исчезают различия. Напротив, оно обнаруживается через различия и переходы, темноту и свет, холод и тепло, неподвижность камня и движение солнечного луча. Связь становится ощутимой во времени.

Она не обязательно обещает покой или безопасность. Принадлежать жизни Земли значит зависеть и от того, что не подчиняется человеческим желаниям. Но даже эта зависимость может переживаться не только как беспомощность. В ней открывается возможность участия, замечать, отвечать, соотносить действие с происходящим.

Слово «звучит» кажется мне здесь точнее, чем «существует». В нём есть длительность и ритм, возможность уловить связь, не останавливая движение. Единство нельзя вынуть из происходящего и поставить перед собой. Его можно почувствовать в том, как одно явление откликается другому.

Для такого переживания не нужно отказываться от современного знания. Объяснение может сделать встречу ещё более впечатляющей. Знание получает место, свет, длительность и становится опытом собственного присутствия в мире. Рациональному читателю это даёт не отказ от расчёта, а его завершение. Магическому это даёт не уход от мира, а более точное в нём участие. Оба пути ведут к одному, потому что свет остаётся светом, камень камнем, а встреча их доступна и тому, кто считает, и тому, кто ждёт.

И священное можно мыслить как особую глубину внимания к земной жизни. Свет остаётся светом, камень камнем, изображение изображением. Но их встреча позволяет ощутить связь, которая обычно скрывается за привычностью отдельных вещей.

Свет уходит. Человек выходит на воздух, и день, который был обычным, оказывается другим, не потому, что изменился мир, а потому, что изменилось внимание.

Я возвращаюсь к египетскому барельефу. Взгляд движется от приношений к глазу и от глаза к приношениям. От участия в жизни к её пониманию, от понимания снова к участию. Свет собирает их вместе, не требуя выбрать единственное начало.

Возможно, так и звучит единство, когда движение мира на короткое время становится переживанием собственной жизни.