29 октября

Я начала с простого — хотела просто отдохнуть после рецензий. Вернулась домой поздно, и вместо того, чтобы разбирать очередную рукопись, достала из архива старые записи. Решила: сегодня не писать, а смотреть.

Включила «Москву-Кассиопею». Экран ещё помнил зернистость плёнки, хотя смотрела я, конечно, оцифрованную версию. Дети-космонавты, летящие на звездолёте «Заря» — наивно до умиления, конечно: кто бы сейчас отправил подростков в двадцатилетний перелёт без единого взрослого на борту, доверив им управление термоядерным реактором. Но вот что меня зацепило — идея релятивистского замедления времени, то, что для экипажа прошло несколько месяцев, а на Земле — двадцать семь лет, была рассчитана и показана совершенно верно, с уважением к физике, которое сейчас редко встретишь даже в серьёзной фантастике. Посмотрела «Отроков во Вселенной» следом — тот же экипаж, уже постарше, и снова меня поразило не наивное (роботы с квадратными головами, сейчас решения ИИ встроены повсюду и незаметны), а то, что попало в точку: идея, что любая высокоразвитая цивилизация рано или поздно упирается в вопрос — передать власть машинам или нет. Планета Десса из «Через тернии к звёздам» — техногенная катастрофа, отравленный воздух, спасение через генную инженерию. В 1980 году это было чистой фантазией. Сейчас я читаю отчёты о восстановлении экосистем через направленное редактирование генома, и мне хочется сказать создателям фильма спасибо — не за пророчество, а за то, что они вообще осмелились думать в эту сторону.

Потом взялась за Булычева. У него Алиса Селезнёва ходит по две тысячи восемьдесят первому году так, будто это самая обычная вещь — мирокосмос, телепортация, разумные роботы как соседи по лестничной клетке. То, что мне показалось наивным сейчас — не технологии, а социальная простота: у Булычева прогресс не сопровождается ни одним серьёзным конфликтом интересов, всё решается добротой и смекалкой пионерки. Реальность оказалась куда более переговорной: за каждым «просто новым устройством» у нас тянется десяток комиссий, протоколов безопасности и бесконечных обсуждений — ровно тех самых, которые вели Макс и его собеседники на форуме, когда спорили, кому доверять выключатель.

А потом — «Гостья из будущего». Призналась себе, что затягивала этот момент специально. Смотрела на Алису Селезнёву в исполнении юной актрисы и ждала появления Коли и миелофона, но для меня этот фильм — совсем о другом. Там, во второй серии, появляется она — девушка из космофлота, инопланетянка, пилот, довольно эпизодическая роль, но с лицом, которое я узнаю, даже когда на меня смотрят с киноплёнки сорокалетней давности: Елена Метёлкина. Я засмеялась вслух, одна, в пустой гостиной — насколько похоже, насколько случайно, совершенно по-другому прожитая жизнь, а лицо — моё. Или я — её. С этим вопросом я, честно говоря, так и не разобралась окончательно, несмотря на все возможности института времени.

Для разрядки включила трилогию «Назад в будущее» — и хохотала весь первый час. Летающие скейтборды к 2015 году — не случилось, факс в каждом доме — тоже мимо, а вот видеозвонки прямо за завтраком у Макфлаев оказались пророческими до скуки, будто сценаристы подглядели это в чьём-то смартфоне. Досмотрела третью часть — паровоз вместо делориана — и решила, что раз уж речь зашла о путешествиях во времени, нечего сидеть на диване.

Вернулась в тысяча девятьсот семьдесят пятый.

Концерт прошёл ровно так, как я его помню — зал небольшой, звук чуть плывущий, но живой. Я стояла в стороне, у двери, слушала собственную игру со стороны — барабанная партия у меня тогда была резче, чем я играю сейчас, моложе на торопливость. После концерта девчонки из группы курили у служебного входа, смеялись над чем-то своим, и одна из них, увидев меня, спросила, не из местной ли я филармонии. Я сказала, что просто проезжала мимо. Они не узнали меня — ну ещё бы, кто узнает в седеющей женщине академического вида барабанщицу, которая полчаса назад отыграла на сцене в двадцати метрах отсюда. Мне хотелось сказать им что-нибудь важное про следующие полвека, но я промолчала — правило института, да и, если честно, что я могла бы сказать такого, чего бы сама не хотела услышать от незнакомки у служебного входа.

Обратно — в кабинет, в двадцать третий век. На столе меня ждали три отчёта и приглашение на обед. В столовой готовил робот — приятный, слегка медлительный в движениях, скопированный с Вертера, того самого, из фильма, который я только что пересматривала. Коллеги шутили, что суп у него выходит вкуснее, чем у оригинала, потому что оригинал-то был вымышленный, а этот — реальный и явно обиделся бы, узнав, что его превзошли. Я съела свой обед и подумала, что вот он — пример того, как фантазия сначала изобретает образ, а потом реальность, не спрашивая разрешения, забирает этот образ себе и доводит до рабочего состояния.

Два совещания прошли без происшествий — обсуждали протоколы хранения данных и очередную правку в «Деление на ноль», коллеги спорили со мной, как обычно, вежливо и упрямо. Я люблю эти споры: они ровно о том же, о чём спорили участники форума у Макса — где граница между помощью и присвоением права решать.

Вечером вернулась в Евпаторию — конец октября, ветер с моря уже холодный, но свет ещё долгий и жёлтый. Постучала на барабанах пару часов в одиночестве, сбивая усталость дня в ровный, спокойный ритм. Потом муж заварил чай, достал вишнёвое варенье — то самое, прошлогоднее, ещё с косточками, как я люблю, хотя он вечно ворчит, что без косточек удобнее. Мы сидели молча какое-то время, и я думала о том, что из всей фантастики, которую я пересмотрела за день, самым точным пророчеством оказалось не одно из технических предсказаний, а простая сцена из каждого второго советского фильма: вечер, чай, человек рядом. Вот это никто никогда не называл наивным — и оказалось правдой чаще всего остального.