Хрупкое стекло израильского мы
А новоприбывшие глупцы, не успев смыть с подошв пыль аэропорта, подхватывают эту мантру, словно ярмарочные попугаи, не давая себе труда заглянуть вглубь колодца.
Никакого «золотого века» не существовало в природе. Была лишь яростная, судорожная борьба за выживание на раскаленном клочке земли. Здесь каждый камень помнит не столько благостную общую молитву, сколько хриплые споры на повышенных тонах, вечно балансировавшие на грани братоубийства. Миф о монолитном Ишуве — это глянцевая открытка, дешевая сказка для тех, кто пытается читать черновик израильской истории с середины, пропуская самые кровавые главы.
Те, кто твердит о «взбесивших народ политиках современного разлива», страдают исторической амнезией. Они напрочь забыли — или никогда не знали — с какого тектонического разлома всё начиналось.
Они забыли знойное лето 1933-го, когда на тель-авивском пляже выстрелы в Хаима Арлозорова разрезали зарождающееся общество на два непримиримых лагеря еще до того, как у этой земли появилось государственное имя.
Они вычеркнули из памяти мрачный «Сезон» сороковых — те позорные, ледяные месяцы, когда активисты одной еврейской организации сдавали британской полиции братьев из другой, превращая сионизм в охоту на своих же в серых сумерках подполья.
Они не видят сквозь толщу лет дымящуюся «Альталену» в июне сорок восьмого — когда юное, едва вставшее на ноги государство в разгар экзистенциальной войны за независимость прямой наводкой било по собственному кораблю с оружием. Тогда тель-авивский песок впитывал кровь евреев, пролитую пулями других евреев, и море долго не могло смыть этот багровый прилив.
Израильское общество никогда не пело стройным хором. Оно изначально было безумной, оглушительной полифонией. В этом оркестре скрипки исступленно играли марш, контрабасы хрипели траурный плач, а тяжелые инструменты то и дело летели в головы соседей по партитуре.
Но парадокс и подлинное чудо этого ближневосточного узла в том, что все эти десятилетия — сквозь пепел «Сезона», копоть «Альталены», через триггеры политических убийств, очистительный огонь войн и удушье бесконечных кризисов — этот невероятный, многоукладный, «многохромосомный» вавилон умудрялся стоять вопреки всем законам исторической гравитации.
И выстаивал он не оттого, что люди думали в унисон. А потому, что в самый страшный, критический миг у края пропасти каждый из кричащих вдруг понимал: за этим тонким, хрупким, исцарапанным стеклом общего дома — абсолютная, ледяная пустота небытия.
Единство Израиля никогда не было подарком или константой. Оно не падало сладкой манной с небес. Это единство каждый божий день приходится собирать заново — как безумную, мелкую мозаику из острых осколков. Осколков, которые до крови режут ладони, упрямо не желают складываться в идеальный узор, но без которых мы — просто горсть пыли, унесенная ветром пустыни.
Н. Л. ©
Свидетельство о публикации №226102901840