Жизнь и судьба Виктора Шахина

Вместе с жёлтым утренним туманом
тихо и напевно, не спеша,
Невесомым голосом и странным
запоёт тихонечко душа…
В. Шахин

Ему могло бы исполниться сто лет…
Могло бы, но…
Мог бы издать книгу рассказов, пьес и лирических стихотворений, роман, но…
Мог бы не встретить любимую женщину, если не был сослан в Тульскую губернию на поседение…
Мог бы получить срок за то, что самовольно увёз жену в больницу на роды, въезд в Москву ему, отбывшему срок, был запрещён…
Мог бы многое, он талантлив, мог играть на разных инструментах: баяне, фортепиано, духовых инструмента, гитаре, аккордеоне...

         Мог бы, но Жизнь и Судьба не одно и то же, и жизнь артиста, поэта, прозаика, журналиста и педагога, заведующего отделом писем в газете «Ленинец» Москворецкого района Москвы, руководителя литературного объединения им. Ф. Шкулёва с 1970 по 1973 год Виктора Шахина сложилась так, а не иначе, и была, на мой взгляд, необыкновенно интересной
        Виктор Тимофеевич Шахин родился 17 июля 1917 в Москве и до 1924 года проживал на улице Большая Полянка, д 44. Год двух революций, когда всё перевернулось и в России, и в умах. Рождение Виктора тоже было необычным. Вывернутые ступни выправили, но у него всегда была боязнь обратного.
           Отец, Тимофей Иванович Шахин строил железную дорогу Москва-Павелец. А потом стал комиссаром на этой дороге, отвечал за поставку паровозов. Непосредственное участие принял отец Шахина в похоронах Владимира Ильича Ленина.
           Мама – Мария Матвеевна, женщина тонкой души, окончила три класса церковно-приходской школы, приехала из той же деревни в Москву, работала на телеграфе, а потом в Расторгуево служила секретарём в Поссовете
          Дом в Расторгуево, где проживала большая семья Шахиных: братья Николай, Валентин и Владимир, сестра Лидия, сохранился до сих пор.
В Расторгуево был клуб, но здание не сохранилось. В клубе бывали танцы, давались спектакли. Отец Виктора Тимофеевича организовал духовой оркестр, вместе с ребятами    выпускал газету «Дом вверх дном».
Вся семья Шахиных была творческая. В спектаклях была занята сестра Лидия, братья играли на разных инструментах, Николай сочинял музыку, играл на аккордеоне, Виктор на баяне и пианино, Валентин пел, работал в Воронежском театре, постановки которого вошли в золотой фонд театрального искусства. Петь любили в семье все, и часто все вместе собирались и пели.
Виктор окончил 10 классов, ещё в школе писал стихи, участвовал в выпуске стенгазеты, где критиковали нерадивых учеников, а после школы и ещё до войны окончил   театральное училище при Московском рабочем театре «Постройка» Центрального профсоюза строителей. Получил специальность актёра и с августа 1934 года по 1941 работал в театре «Постройка» актёром.

Война изменила жизнь всей страны, всех семей, круто изменив судьбу и Виктора Шахина.
По доносу он был осуждён и до 1948 года отбывал свой срок в местечке Моршонок Кемеровской области. Там организовал театральный коллектив и был актёром. Сочинял стихи. С января 1949 по январь 1953 года заведовал клубом совхоза «Оленьково» Мордвесского района Тульской области. Свою любовь и жену он нашел в Тульской области. В 1950 году у него родился сын Олег.

С января 1953 года по июль 1955 года -   Художественный руководитель районного дома культуры. С июля 1955 по август 1958 года – заведующий поселкового клуба в Расторгуево Ленинского района Московской области.
После возвращения из поселения в Расторгуево, Виктор Шахин изменился внутренне. Казалось, что на все события жизни он смотрит как-то отстранённо, вроде со стороны.

Первое своё стихотворение он напечатал в 1935 году. В 1958 году он поступил и окончил 2-х годичный лекторий по журналистике при Центральном Доме журналиста. Статьи, рассказы, очерки, стихи публиковались в газетах «Сельская жизнь», «Московская правда», «Учительская газета», «Ленинское Знамя», звучали по радио. В издательстве «Советская Россия» вышла его небольшая «Сказка в стихах о двух юнцах-храбрецах и чудо-докторе
Лауреат премии Союза журналистов СССР, Виктор Шахин так и не смог напечатать свою книгу, а планов было много.
Творчество всегда присутствовало в его жизни, где бы он не находился. Работа актёра Шахина, а он играл Барона в пьесе Горького «На дне», его мама прекрасно исполняла роль Квашни, была оценена высоко. Приезжавшие из Москвы Москвин и Тарханов – актёры Малого театра – хвалили его игру.
До самой его смерти, последовавшей 10 марта 1998 года, у них в доме 17 июля, в день рождения Виктора Тимофеевича, собиралась большая семья Шахиных. Пели, все вместе и дуэтом, дурачились, давали домашние представления. Творили.

Получив согласие родственников, сына Олега и племянниц Ольги Александровны и Татьяны Александровны, я начала работу по разбору архива и составлению книги, эта работа   длилась целый год. Необходимо было текст, напечатанный на машинке, а вариантов было несколько, перевести в цифру. Спешила, так как Олег заболел, но всё равно не успели. Буквально за неделю до выхода книги, сына Шахина – Олега, не стало.
Название книги выбрано самим автором. Книга состоит из двух частей, до и после ареста. Главы в первой части имеют название, а во второй – названий нет, ибо все дни слились в такую жизнь, которая даже и во сне не приснится, мрак средь бела дня, но и в этом месте, за колючей проволокой продолжалась жизнь. И помогла выжить актёрская профессия.
Многие имена действующих лиц – подлинные, поэтому повесть Виктор называет художественно-документальной. Рассказывает автор о поломанных и искалеченных судьбах людей искусства: актёрах, музыкантах, художниках. Добрые люди, встреченные ещё в тюрьме в Москве, с которыми подружился, помогли выжить Шахину и не сломаться.
           За два месяца до войны Виктора арестовали по ложному доносу. В вагоне, на этапе он оказался под покровительством уголовника-пахана, которому нравились рассказы Зощенко и поэты – Пушкин, Некрасов. Пахан часто говорил Виктору: «Ну, актёр, давай, тисни рОман»».
          Арестовали, припечатали знаменитую «АСА» - антисоветская контрреволюционная агитация, но узнал об этом Шахин только в Омске, за тысячи километров от Москвы.
 
В книге Виктор пишет
Омск… Раньше туда ссылали политических. Что ж, значит, история повторяется, только в противоестественном её варианте? Но меня никто не судил! Политкаторжанам разрешали проститься с родными и близкими. А сейчас мои родные и близкие, вероятно, даже и не знают, где я! Как в воду канул! И мне ничего о них неизвестно! Мне бросили в лицо грубое обвинение в совершенно неизвестной для меня какой-то контрреволюционной деятельности, какой, я-то знаю, нет и никогда не было, и не дают возможности доказать, что это не так! Меня держат за решёткой без предъявления какого-либо обвинения, меня пытаются унизить, доказать, что я вообще не человек, а раб, отброс общества.
         Говорят, весь этап – три тысячи с половиной человек. Уж если человек попадает по пятьдесят восьмой, он начисто отрезан от мира. Ни родственники, даже близкие, ни, тем более, друзья и знакомые ничего о нём не знают.
         В нашем вагоне до смерти никто не убит. В других вагонах убивали. Среди леса останавливали состав. Убитых – их никогда не было по одному. Всегда несколько – те же заключённые относили в лесок, неглубоко закапывали или сбрасывали в подходящий овраг или водоём. Знали бы родные, при каких обстоятельствах погибли их любимые и близкие! Если их впоследствии реабилитируют, то всё равно никто не узнает, где покоится прах погибшего во время культа…
Даже если скотину везут на убой, к ней относятся бережно: не бьют, хорошо кормят. Баланда! Вонючая похлёбка с редкой свекольной ботвой. Хлеб не то с землёй, не то со жмыхом. А тут ещё беда: на семьдесят человек десять эмалированных мисок и четыре деревянных ложки. Пока одни расправятся, другие на подхвате. А мисок становилось всё меньше. Осталось три. Ложек не дают совсем. Сначала хлебали, как собаки, но потом приспособились, начали мастерить ложки сами. Правдами и неправдами.
        В Омске следователь показал Виктору стенгазету, что выпустили к какому-то празднику, то ли к Первому Мая, то ли к Октябрю…  С карикатурами! наверху дурацкий лозунг: «Уничтожим водку, как класс!..»
        - А что вредного в этой стенгазете? Что тут крамольного? Что контрреволюционного?
Следователь Володин отвечает не сразу. Только после того, как заполнил лист. Положил ручку, полюбовался своей работой.
        - В том-то и дело, что и эта ваша пьянка, и то, что вы выпустили эту стенгазету – всё это и есть разложение советской молодёжи.
          И вдруг он спрашивает меня, не рассказывал ли я кому-либо анекдота контрреволюционного содержания. Я, конечно, ответил, нет, не рассказывал. Тогда он повторяет мне один из контрреволюционных анекдотов, который я будто бы рассказал кому-то.
      
        Я взял тонкий узкий листочек. Прочитал: «Постановлением Особого Совещания НКГБ СССР за антисоветскую агитацию вы приговорены к восьми годам лишения свободы» Всё. Ни подписи. Ни печати. Коротко и ясно. Сколько и за что. И не десять, а восемь. Следует считать особой милостью. Отбыть ни за что восемь лет – это не то, что «Эй, Степан, подай сапоги!». А за что? За что? Что же это в конце концов за самоуправство? Разве нет у нас Конституции, где чёрным по белому написано, что наш суд – гласный и открытый, и что мои права мне гарантированы? Ведь эта Конституция всенародно обсуждалась и была принята Верховным Советом страны! Кто посмел её нарушить?!
        И я сказал это тюремным властям. Они уставились на меня, будто я – пришелец с другой планеты.
        - Подписывать будете?
       - Ни за что! Это беззаконие!
       - Так, значит, дурь из тебя не выбили.
 Он пишет – от подписи отказался.
       
          В своей книге Виктор много размышляет:
          Заключённые – сила большая. Поодиночке, если взять каждого заключенного, все изможденные.  Но в общей массе – горы своротить могут. Погибнут. Черт с ними! Сложат штабеля на телегу и куда-нибудь сбросят в общую яму, сравняют яму с землей, зарастет она травушкой-муравушкой, а   летом и никто знать не будет, что здесь братская могила. Лежат и покоятся здесь останки правых и виноватых, побольше правых, и будут над этой могилой гулять свежие сибирские ветры. Может, спустятся вороны, прилетит шмель или пчела.  За какие идеалы сложили здесь косточки они, никто и никогда и знать не будет. И, лишь матери ждать сыновей будут, сёстры – братьев, дети – отцов.
        От непосильной работы, холода и постоянного голода, который сводил людей с ума, Виктор как-то упал, о нём вспомнили только когда пересчитывали, долго пролежал на снегу, но, к счастью, спасли. Виктору повезло, он попал в больницу, где встретил знакомого ещё по этапу врача. Шмулевич-Зерн дал заключение – направить на лёгкую работу в связи с болезнью ног. Сначала Виктор помогал рисовать стенгазеты, потом красил табуретки, потом перерисовывал картины для лагерного начальства.
       Вольные заказчики иногда приносили хлеб и сало, иногда масло. Наконец психика начала восстанавливаться.
        По всему лагпункту выбираются актёры и музыканты. Война войной, а начальству с семьями тоже развлекаться надо. И поскольку Виктор на воле был актёр, то его направили в КВЧ. Для артистов и музыкантов выделен отдельный барак.
       «Какая ирония! Меня, признанного виновным в том, что я занимался «Антисоветской агитацией», направили в лагерный орган, предназначенный проводить культурно-воспитательную работу среди заключённых. Какое доверие! Какая честь! Сначала мне и пяти другим актёрам отказано. На отрез. Это значит, надо выметаться из барака для артистов, искать новую работу. Это значит, впереди – мрак.
         Удивительное существо – человек. Арест. Вся жизнь перевернута.  Вверх тормашками. Война взорвала и все установившиеся представления, безжалостно, бесчеловечно бросила людей в страшные омут, водоворот, которым все крутятся и толком не понимают, почему и зачем. Любовь, симпатии, антипатии, умные разглагольствования о смысле жизни, о красивых вещах, о принципах и направлениях в искусстве, о манере держаться, воспитании, каких-то заумных проблемах – всё это смято, вывернуто, выброшено. Стало нужным или ненужным – всё равно. Все о чём-то думают и не думают ни о чём. Всё вертится в этом диком водовороте, в этой идиотской пляске, поддавшись общему психозу, и оказывается, что в мире нет никаких проблем, А есть колючая проволока, вышки с попками, этапы, вопли несчастных, стоны больных. Есть какое-то невиданное доселе рабство, где рабы – вот они мы. Рабовладельцы – начальники и вертухаи. И будто всё это идет само собой по чьей-то могучей воле, противиться какой – бесполезно. Да и никто и не думает противиться!

         И во всём этом диком хаосе нашёлся обетованный островок – наша бригада за решёткой. Люди ухитряются, повинуясь своему человеческому инстинкту, приспосабливаться ко всему, забыть обо всём на свете. О близких, о страданиях окружающих, о мировой человеческой бойне. Они собрались под дулами вертухаев в одну кучу и вдруг ощущают радость бытия.
           Наступает утро. Идёт поверка. Два или три вертухая с засечкой наподобие кухонной дощечки, на какой режут овощи или хлеб, считают так, как считают овец в стаде. Уходят. И остается мир счастья. Сейчас начнутся репетиции, настоящее творчество. А то, что там, за этим бараком, за зоной – на всё на это плевать!
          Подобран репертуар, распределены роли. Для опытных людей всё это дело привычное. Недели через две – премьера. Уже идёт разговор среди вольняшек, готовится что-то грандиозное.

          «Крови и зрелищ!» - провозглашали древние. Наши, теперешние, провозглашают: «Зрелищ!». Слово кровь они не провозглашают. Она есть. Сама по себе. Рядом. В центре событий. Вот среди нас, готовящихся развлекать вольную публику. И в буквальном и переносном смысле.
           Древние были проще. Мы – куда хитрее. Мы говорим совсем не то, что делаем. Мы лукавим и изворачиваемся сами перед собой. Мы такие же дьяволы, что были тысячу лет назад. Только хитрее. Изворотливые. Выживем. Среди нас есть истинно добрые. Их голос слишком слаб, чтобы быть услышанным среди всеобщей грызни. Но я бесповоротно верю, пока. Когда-нибудь он станет могучим решающим. Лучшие среди нас не оставляют этой надежды, этой веры. Более того, они непрестанно, не покладая рук трудятся, чтобы добро стало законом жизни. Иначе мы – не люди»

        В книге леденящие душу страницы. Многое увидел Виктор Шахин на разных лагерных пунктах, где побывал с бригадой артистов. «Дети, закованные в кандалы. Шла война. Жесточайшая из всех войн. Но дети…Так что же делать? Забыть? А если я это видел сам. А если я не могу забыть. Просто не забывается, если бы даже хотел. Тогда как?»
       Некоторые начальники лагерей, опьянённые властью, развлекались с заключёнными и устраивали с ними смертельные игры.

И душа разрывается в горечи дикой.
Сердце стонет. Щемит. И горит голова.
Но кому рассказать о печали великой?
Слишком беден язык. Слишком бледны слова.

           Группа людей, насильно согнанная в одну кучу, но всё же объединённая одной профессией, сдружилась в этих поездках, стала одной большой семьей. Актеры, музыканты. Споры об искусстве, жизнь, даже в условиях глубокого тыла в военное время, полное лишений, нравственного гнета и всё же полная творческого горения.
        Для девяноста девяти процентов заключенных, сидящих по 58-ой, война была тем, чем для всех советских народов – трагедией, не личной, а общей.

       «Победу ждали все.  И когда наступил он, весенний день 9 мая, всё мрачное, тяжёлое, личное отступило на второй план. Здесь в лагерях, не было митингов. Был обыкновенный рабочий день, будни. Но какие будни! Мир – воспринимался как что-то необычное, такое, от чего мы за эти четыре года поотвыкли.            
         Когда война уже кончилась и подписан акт о безоговорочной капитуляции, когда и мы, и немцы, и все, кто был втянут в величайшую кровавую авантюру, поняли, что к чему, сообразили, кто был в ней виновным, вот тогда на третий лагпункт прибыли пленные.
 Вся эта пёстрая и разноязычная братия перемешалась с нашим ворьём, с нашей 58-ой. Уже не стало ни немцев, ни русских, ни итальянцев, ни врагов народа, ни урок. А все стали просто двуногими существами. Людьми. Особенно в бане. Это заведение всех причесало, всех объединило. Все бултыхались в воде, ругались на разных языках, плакали и хохотали одинаково. И закрадывалась мысль: и какого же чёрта все эти голые одинаковые существа передрались между собой? И зачем по чьему-то указанию стали учить воинские уставы, разбирать и собирать оружие, стрелять, рубить саблей, бросать гранаты, колоть штыком? Почему же вы теперь-то, в этой самой сибирской тесной бревенчатой бане не убиваете друг друга? Кто вас помирил?..»

        Если есть вообще смысл в жизни, то это – сама Жизнь. Родился, ну и живи. Вырабатывай законы, чтобы охранять всеобщую взаимосвязь, сосуществование. И живи. А человеку всё не живётся. Он лезет за богатством, славой, властью. Лезет и, как петух, задирается, выклёвывает глаза. Как змей, жалит. Как тигр – рвёт на части ближнего.  И тут же смысл ищет.

         В 1947 году Виктор Шахин был освобождён и отбыл из лагеря на поселение в совхоз Оленьково Тульской области. В 1955 году он получил Постановление коллегии Верховного Суда СССР о полной реабилитации. «Собрав узлы, чемоданы и ящики, нехитрый скарб, моя семья выехала домой. В моём кармане лежал паспорт, позволяющий мне жить в любой точке моей Родины.»

         Василий Ермолов посвятил стихи светлой памяти Виктора Тимофеевича Шахина
Ты жизнь прожил примерно и достойно, хоть как вериги был двадцатый век.
Где были лагеря, гремели войны. Ты не утратил званья ЧЕЛОВЕК!
Среди друзей всегда держался равным, не говорил о том, что пережил,
Что зеком был безвинным и бесправным, но всюду музе преданно служил!
И твой Пегас трудился неустанно: стихи, рассказы, очерки, роман…
Тернистою была тропа к изданью, твои труды ложились в чемодан,
А нынче мы, твои друзья, питомцы, пред памятью твоей даём обет:
Что написал во тьме, пусть видит солнце, забыт не будет на земле твой след!

        А я, очень обрадовалась, обнаружив эти стихи Ермолова, который дружил с Виктором до самой его смерти, что удалось открыть неизвестную страницу в жизни нашего писателя, проживавшего в Ленинском районе Виктора Тимофеевича Шахина и познакомить с его неизвестной ранее прозой. В книге есть и лирические страницы.

          «На все годы запомнились мне изумительные сибирские летние вечера. Город Мариинск, как объяснили аборигены, находится в коридоре, по краям которого – возвышенная лесистая местность. Тайга. Тут, в зоне, тайги не видно. До неё вёрст семь или больше, но её дыхание чувствуется. Когда солнце опускается над горизонтом, ветер становится слабым. Вообще-то местность здесь ветреная, именно из-за этого коридора. Этот мягкий вечерний ветерок доносит аромат леса. В зоне тоже много уже больших тополей, лип, берёз. Они насажены и у клуба, и вдоль основной дороги, идущей через зону к выходным воротам, и почти у каждого барака. И этим деревьям всё равно, где расти, но они честно выполняли свои природные функции, давали людям свежий воздух, в жаркие дни – тень. Ласкали глаз, создавали иллюзию воли. Под свежей их листвой происходили поэтические сцены. Тут была любовь, ревность, страдание, огорчение, разочарование, безумная радость. Словом, они служили катализатором человеческих чувств, какие не убить ни колючей проволокой, ни пытками, ни решётками. Ничем. Пока живёт человек, он сам себе противоречит, любит, ненавидит, ищет. Карабкается. Выпрямляется. И падает. И поднимается снова.
           Воздух прозрачен. Небо, особенно в августе и сентябре, удивительно, неповторимо, его не назовёшь ни бирюзовым, ни нежно-голубым. Описать его невозможно. На него нельзя смотреть без душевного трепета, крайнего удивления, восхищения. И я не пытаюсь описать его краски, расцветку. Просто прошу верить на слово. Деревца с едва колышущейся листвой на фоне неба сравнить нельзя ни с чем. Это сказка наяву. Всё это надо видеть собственными глазами, чтобы почувствовать. Именно почувствовать. Умом понять этого нельзя».