Последняя строка

Последняя строка

На остановке солдатики. Подходят девчонки. Видимо, за молоком ходили. В руках бидончики. Все дружно, только одна поодаль. Платьишко желтое, короткое, в русых, до плеч, волосах, ободочек, в руках букет цветов - простые, полевые. Солдатики двигаются, девушки садятся на лавочку. Солдатики закуривают, переглядываются, навостряют, было, лыжи познакомиться, но тут подходит автобус. Девчонки хватают бидончики и одна за одной запрыгивают. Кто-то даже, совсем осмелев, машет рукой: «Пока мол, парни, не пропадайте!». Андрей улыбается и вдруг видит: на лавочке остался букет. Как же та, голубоглазая, без букета? Андрей хватает букет и бежит за автобусом.
- Пацаны, я ща!
Автобус старый, а солдатик молодой. Он быстро догоняет его, стучит по стеклу.
- Тебе чего надо, парень? – сердито спрашивает водитель, но открывает дверь.
Андрей залезает в автобус. Пассажиры, особенно женщины, улыбаются. Вот они, девчонки. Вот та, с ободочком. Глаза голубые, как васильки на лугу.
- Ты забыла! - говорит Андрей и, смущаясь, протягивает цветы.
Девушка удивлённо смотрит, но берет. Уже весь автобус смотрит и улыбается.
- Ты где живёшь-то?
- Школьная, 5
Запомним, пять так пять. Школьная, так Школьная. И Андрей довольный вылезает из автобуса под общее гудение.
Солдатики возвращаются в часть. Но и в строю, и на плацу Андрей продолжает думать о своем. Правда, отвлекаться получается не всегда — армейские будни быстро возвращают на землю. Андрей бежит. Противогаз съехал, дышать вообще нечем, сердце колотится, как бешеное, ноги ватные. Кажется, еще минута, и упадет. Но товарищ толкает его в бок.
- Давай, Андрюха, немного осталось!
От этих простых слов становится легче, и Андрей снова бежит. Дни до выходных тянутся невозможно долго. Наряды, чистка оружия, строевая. Но вот, наконец, увал. Парень торопится на проходную. Автобус до деревни. Точнее, это городское поселение, но один хрен. Доехал. А вот и живая душа на дороге!
- Мать, где здесь Школьная, 5? – спрашивает Андрей с нетерпением.
"Мать" ставит ведра, разгибается, упирается в поясницу руками. Болит, наверное. Андрей хватает ведра.
- Мать, я донесу!
Вода плещется на ноги. А он только сапоги начистил! Наконец, женщина притормаживает возле деревянной калитки. Ладно, главное, что донес.
- Улица-то где?
- Какая?
- Школьная, 5.
После тимуровского поступка мать однозначно становится добрее.
- А вон, за магазиной, солдатик. Видишь магазину? От неё налево. Третий двор. А тебе зачем?
- Девушка там живёт, увидеться хочу.
- Настя, что ли?
Андрей улыбается. Имя-то он и не спросил. Точно, Настя! Андрей бежит по улице, наконец находит. Вот он, дом 5. Вроде правильно.
Во дворе только мужик с колуном. Берёзовые чурки – напополам, только треск стоит. У такого подумаешь, прежде чем спросить.
Андрей прикидывает, как бы получше сделать, но мужик сам окликает его.
- Парень, тебе чего?
- А Настя дома?
- А зачем тебе?
Андрей объяснил бы, да не умеет. Да, собственно, и рассказывать нечего. Платьишко желтое, ободок. Цветы забыла на лавке. Он принес. И вдруг спасение: из дома на крыльцо выходит... Настя. Даже платьице тоже. Андрей светится, как лампочка. Хочет пройти в ворота, но мужик с колуном загораживает ему путь. С таким не поспоришь. Спасает Настя.
- Папа, это мой знакомый.
- Да, знакомый, Андрей! - подсказывает он.
Нельзя сказать, что отец обрадовался, но хоть колун опустил. И началась короткая череда их долгожданных, счастливых встреч. Время от свидания до свидания ползет медленно - кажется, что часы и вовсе замерли от тоски. Зато на самих прогулках — как раз напротив. Только и успели, что мороженого поесть и к озеру пройтись, а уже вечер. Жди следующего случая. Но Андрей ждет, упрямо и радостно. Однажды так заболтались, что уже и прозрачная луна вылезла из-за облаков. Уже совсем поздно.
- Пойдем домой, - просит Настя.
Но Андрею не хочется. Он идет, но еле-еле. Доходят до деревенского сарая. Тут темно, хоть глаз выколи. Андрей трогает Настю за талию.
- Подожди, - шепчет Андрей.
Привлекает ее к себе, целует с молодой, неумелой жадностью. Настя вырывается, но как-то несмело. Он слегка прижимает ее к себе. И сразу же, через гимнастерку, чувствует маленькие, упругие груди. Он обхватывает их руками. Острое горячее возбуждение накатывает снизу, бьет в голову. Андрей уже не очень соображает, с силой прижимает ее к стене сарая, задирает желтое платьице. Настя кричит, отталкивает его, но Андрея уже не остановить. Он с силой овладевает ей, делает несколько резких движений - и наступает сладостное опустошение. Пару минут он еще крепко сжимает ее бедра, тяжело дышит. Чувствует, как подгибаются ноги. Наконец, отпускает. Путаясь в штанах, натягивает их обратно и садится прямо на землю, привалившись к стене сарая. Хорошо, прям хорошо… Еще несколько минут длится невероятное блаженство...
Настя рядом. Она почему-то плачет. Но Андрей не злой парень.
- Ну ты чего?
Он гладит ее по голове, обнимает неловко. Но она плачет все больше и больше. И вдруг сквозь затуманенное сознание соображает:
- Ты еще девочкой была что ли?
Настя кивает.
Андрею становится стыдно. Он утешает ее, как может. Она всхлипывает.
- Завтра пойдем в ЗАГС, - вдруг решает Андрей, - заявление подадим, слышишь?
Он стирает с ее лица слезы.
- Я матери уже написал, она ждет.
Мать, на самом деле, никого не ждёт, но Андрей искренне верит в это. Не беда, сегодня же напишет!
- Завтра пойдем! Веришь мне?
Настя кивает, но глаза еще заплаканные. С прояснением в голове Андрею все больше становится жалко Настю. Он обнимает ее, целует, куда попало, заверяет:
- Завтра! Ты только жди меня, хорошо?
Возвращаются совсем поздно. Андрею неловко, но он не может зайти в дом, надо бежать. Увал уже закончился, по сути, он уже в самоходке. Прощание какое-то скомканное. Настя больше смотрит в пол. Андрей снова целует ее куда-то и кричит, уже на бегу:
- Завтра! Ты только жди!
И исчезает.
Через КПП вход закрыт. Но Андрей знает обходные пути. За складом, за старым туалетом штакетины отходят. Он ныряет в дырку и в темноте пробирается к себе.
- Пацаны, ну чо?
- Нормально, - успокаивают его пацаны.
И Андрея отпускает. Все-таки, на гауптвахту не хочется. А ночью, уже совсем протрезвевшей головой, становится совсем нехорошо. Как это он так… И все быстро, бестолково, голова, как в тумане. Сам толком ничего не понял, а она – тем более.
«Ну ничего, завтра», - шепчет он и переваливается на другой бок. Крепкий солдатский сон сваливает его в нокаут, и Андрей засыпает.
Поднимают по тревоге. Сорок секунд на одевание. Капитан лично обходит взвод, раздавая приказы.
- Товарищ капитан! Товарищ капитан! Разрешите обратиться? У меня увал сегодня! – напоминает Андрей.
Капитан оборачивается и отвечает громкой бранью, которая в переводе означает: ты совсем совесть потерял, солдат? Какой тебе увал? Привет маме! Встань в строй, непонятливый ты человек!
- По машинам! – раздается чей-то нудный голос.
Андрея пихают в спину. Все невыспавшиеся, небритые, немытые. Андрей бежит со всеми, но сам отчаянно пытается что-то придумать. Он же обещал, обещал! Ладно, наверно покатаются и назад. Настя простит. Он объяснит. Если надолго, то письмо напишет. Хорошо, что адрес есть! Андрей веселеет и вместе с товарищами грузится по машинам. Хлопают дверцы, ревут моторы, грузовик дергается, как будто подпрыгивает с места. Андрей ударяется обо что-то затылком. Морщится, чешет рукой. Вот блин! Но ничего, без шишек армии не бывает. Едут долго. Ребята уже спят вповалку друг на друге. Андрей тоже спит. Кузов грузовика мотается из стороны в сторону на ухабах, двигатель визжит натужно, но это никому не мешает. Наконец, колеса резко тормозят. Куда-то приехали.
- По вагонам! – слышится голос.
Вот блин, нехорошо все это… Андрей полегче остальных, и его сразу гонят на верхнюю полку. Впрочем, парень не сильно расстраивается  - один хрен, где спать. Еще бы понять, куда поезд идет... Но вот, не успели приехать, как всех раскидали по окопам. Где-то недалеко стреляют. Похоже на фейерверки на новый год. Все ребята молодые, всем скучно. Кто пытается дремать, кто, пользуясь паузой, чинит обмундирование. А у Андрея своя забота.
- Мужики, ручка с бумагой есть?
- Чего?
- Ну, писать есть чем?
- Нету.
Андрей сердится, пихает несколько сослуживцев, спрашивает ручку. Ни у кого нет. Ладно…. Андрей ложится как-то криво, под головой котелок. Над головой – небо. Он улыбается и начинает придумывать письмо. «Милая Настенька, не сердись на меня, любимая…» и тут же, как спотыкается. Любимая… Неужели и правда? Андрей вспоминает голубые глаза, милые веснушки, губы, такие нежные, заманчивые. Перебирает в памяти других девушек. С одной на дискотеке танцевал, провожал поздно. С другой целовались взахлеб, в подъезде. Ну и еще была одна, постарше. С ней…ну, в общем, это самое… Вспоминает и понимает: нет, и сравнения нет. Да и лиц их он, толком, не помнит. А Настенька… Настенька ему снится. Неужели он влюбился? Андрей шевелится, и из-под головы, дребезжа, выскакивает котелок. Но Андрей возвращает его на место и сочиняет дальше. «Милая моя, любимая Настенька…» И снова, как спотыкается на этом слове. Во дела… Это что получается? Он тут, в окопе, лежит влюбленный, а она там, в деревне, знать не знает, где он вообще, что с ним. Андрей вдруг вспоминает их последнее свидание за сараем и краснеет. Плохо получилось. И чего его вдруг прорвало? Сердится теперь, наверное… Ну да ладно, простит. Главное, письмо написать. И он сочиняет дальше…
На второй день без еды и воды среди мужиков начинается ропот. Фляги пустые, у кого чего было – все подъели. Сбегать бы кое-куда, но тоже нельзя. Стреляют по-прежнему где-то недалеко, но до них не долетает. И солдаты, уже привыкшие к этим звукам, не обращают на них внимания. А вот пожрать бы… Да и пить охота. Андрей представляет себе: приехать бы к матери, да навернуть бы прямо из ведра парного молока с хлебом… Но мать далеко, молоко тоже. Андрей тихонько высовывает голову из окопа, осматривается. А что вообще творится? Где живая сила врага? Хоть бы на одного посмотреть!
- Аношкин, я тебе сейчас сам башку прострелю! – орет капитан.
И Андрей быстро ныряет обратно. Укладывается на другой бок. Походить бы, кости бы размять… От нечего делать он продолжает сочинять письмо. «Милая моя, любимая моя Настенька…» Надо же, он уже привык к этому слову. Залетает только так. Значит и правда… Андрей улыбается. А что? Мать обрадуется. А то, как домой не заедешь, уже сидит за столом какая-нибудь королевишна. Это мать его все сватает. Но Андрей так не хочет. А вот теперь у него есть Настенька. При мысли о ней Андрея начинает тревожить какое-то нехорошее воспоминание. Наконец, воспоминание обретает материальную форму, и Андрей снова вздыхает. Да, нехорошо… Надо написать и отправить… Она добрая, простит…
На третий день в окопе начинается что-то, похожее на бунт. Капитан орет, но, на самом деле, понимает: парни молодые, нестреляные. Еще немного, и они вылезут наружу и пойдут искать еду. И он снова кричит в рацию: «Сокол, сокол! Уснули вы там что ли, мать вашу!». Андрей никогда об этом не узнает, но о них просто забыли. Поэтому они сидят в окопе третий день, поэтому и жрать нечего, и делать нечего, и вообще получается не война, а какая-то глупость.
Вдруг просыпается рация.
- Вы там еще живые что ли?
- Живые! – кричит капитан и добавляет непечатное.
Парни радуются. Ну все, есть движение!
Наконец, капитан наговорился с рацией и командует: одной боевой линией покинуть окоп, взять укрепление врага и удерживать до нового приказа.
- А где укрепление? – шепотом спрашивает Андрей.
- Да вон! Не видишь, что ли? Слепой?
- Это же какой-то сарай!
- Сказано тебе - укрепление врага!
- Вон, там даже лошадь стоит! – шепчет Андрей, но получает по башке.
- Аношкин, заткнись, я тебе сказал!
И вдруг совсем рядом, чуть ли не по краю окопа, раздаются взрывы: заработали станковые гранатометы.
- Пехота, вперед! – кричит капитан и парни быстро выпрыгивают из окопа. Фонтанами рвется земля. Уже не похоже на новогодний салют. Стреляют автоматы. Только куда – не понятно. Станковые гранатометы до двух тысяч метров бьют. Враг вообще, может, дома сидит. Нет больше боевой линии. В панике пацаны палят, кто куда, но бегут. И Андрей бежит. Только, получается, не на врага, а от него. Андрей ищет глазами капитана, но где же его найдешь в таком хаосе. Он наступает ногой на что-то странное, и только потом соображает, что это были человеческие останки. Господи… И вдруг взрыв, почти прямо под ногами, ослепляет его и отбрасывает назад...
Андрей приходит в себя в том самом сарае, который они должны были брать штурмом. Страшная дергающая боль в ноге. Он поднимается на локтях, и видит, что на правой ноге почти до колена висят кровавые мясные лохмотья, и кость торчит. Он хочет потрогать, но тут же понимает, что пальцы правой руки болтаются, как на ниточках.
- Эй, а капитан где? - слабо спрашивает Андрей.
- Закончился! – отвечает кто-то.
Андрей падает обратно на спину. Боль сразу же отдается во всем теле. Андрей не выдерживает и стонет.
- Эй, ты чего там?
Кто-то нагибается над ним, делает укол. Наверное, обезболивающее.
Андрей лежит на спине. Вверху крыша сарая. В ней – дыра. В дыре – кусочек светлой лазури. Голубого неба. Наверное, это конец. Но как же так? Он и жизни никакой, толком, не видел. Сказали: по машинам, потом по вагонам. Да, дорога. Но никто не говорил, что в один конец…
- Мужики, когда нас заберут?
- Заткнись, Аношкин!
Ладно, заткнулся. Только узнать бы... Мужики что-то кричат: толи подбили, толи не добили, шумят, спорят. Но Андрей уже наигрался в войну. Ему не интересно. И снова спрашивает:
- Мужики, когда нас заберут?
- Отвали!
Ладно, отвалил. А заберут-то когда?
Все вокруг суетятся, мечутся, но для Андрея все происходящее вокруг теряет смысл. Андрею только восемнадцать лет. И ему еще отчаянно, до боли в сердце, хочется - жить…
А в госпитале дурдом. Свезли раненых со всей округи. Медсестры сами толкают каталки, не ждут санитаров, некогда. Одна хватает Андрея и дает ему такой разгон, что он едва не врезается в соседа. Но Андрей не обижается. Его больше интересует другое. Пальцы раздроблены, это он и сам понимает. А вот нога?
- Сестра, а ногу спасут?
Но сестре некогда.
- Парень, помолчи ради Бога, и без тебя тошно!
Андрей вздыхает. Не везет ему на собеседника. Ладно, надо у врача спросить. Хирург в очках, маске, перчатках, халате. Не поймешь, где вообще лицо. Андрей крутится на столе, пытается разглядеть.
- Доктор, а ногу спасете?
Но анестезиолог закрывает ему лицо маской.
- Считай до десяти, парень!
Андрей пытается что-то сказать, но противный вкус во рту отвлекает его. Он сглатывает и засыпает…
Приходит в себя, когда медсестра хлопает его по щекам, трясет. Андрей открывает глаза.
- А нога как? – шепчет он. Но сестра исчезает, как будто ее уносит сквозняком.
Андрей понимает: ему уже проще потрогать. Но страшно. Пока не знаешь, что там, с твоим телом, еще можно тешить себя иллюзией, надеяться на чудо. Андрей смотрит в потолок. Это безопасно. Тело все равно, как ватное. И после ранения, и после операции. Так, по ощущениям, вроде есть нога. Андрею только восемнадцать, он еще верит в чудо. Даже пытается пошевелиться. Да точно, есть нога! Невероятное облегчение охватывает его душу. Есть! Есть! На месте! Ему хочется обнять весь белый свет, маму, хирурга.
И вдруг кто-то громко кричит из коридора:
- Аношкину, ампутанту, капельницу поставь!
И сердце Андрея, как будто, срывается в пропасть. Аношкин – это же он и есть. А «ампутант» - это что? Он не знает этого страшного слова, но что-то подсказывает ему его значение. Чудовищная необратимость произошедшего рождает страшный бунт в детской незрелой душе. Да как же так? Андрей не выдерживает напряжения, и горячие отчаянные слезы текут из его глаз на подушку.
Андрей думает, что хуже уже не бывает. Но вот медленно отходит наркоз, и все тело начинает гореть, как в адском огне. Андрей мычит. Больно, больно. Больше всего болит нога... которой нет.
Первая неделя немыслимо тяжела. Андрей мечется по койке, пытаясь спастись от боли – физической и душевной. Но через неделю приходит осознание: боль теперь – часть его самого. А от себя не убежишь, как ни старайся. И, последний раз провернувшись на постели, он останавливается, как заклинивший механизм. И остается жить в чужой, пугающе новой реальности.
Санитарка приносит суп, ставит на тумбочку. Андрея изловчается, берет тарелку в левую руку. Сидит и боится шелохнуться – левая рука неловкая, того и гляди, опрокинешь на себя. Ладно, вроде устойчиво. А дальше че делать? Андрей сидит в кровати и никак не может сложить дважды два. И даже обратно поставить не может, потому что для этого надо опереться о коленку, а коленка замотана. Так и сидит, пока санитарка не делает круг и не возвращается к нему с тележкой.
- Ну ты чего, милый, застрял?
У санитарки две руки и две ноги - комплект, ей все равно не понять. И объяснять нечего.
- Не хочу, - упрямо гудит Андрей и с внутренней тоской провожает суп глазами.
К ужину голод побеждает гордость. Но там проще: котлета. Андрей нацепляет ее на вилку и проглатывает почти целиком. Пюре тоже вылизывает, как кот. Но вот тарелка пуста, а есть все равно хочется. Но он стесняется попросить добавки. Делает вид, что очень доволен.
- Ну вот, и аппетит появился! - радуется санитарка, - на поправку идешь, парень!
Андрей вздыхает и ложится. Может, удастся уснуть. Тогда сразу – побудка к завтраку…
Еще через несколько дней Андрей кое-как осваивается. На первый план выступают дела духовные. Матери написать, а еще… Андрей поднимает правую руку: на ней наворочен безобразный ком. Левой он в жизни не писал. Тогда Андрей тормошит соседа.
- Друг, напиши!
- Чего написать?
- Письмо. Девушке!
Друг соглашается. Берет ручку, бумагу.
- Чего писать-то?
Андрей диктует:
- Поселение Северное, улица Школьная, 5, Полынкиной Анастасии.
- А дальше?
А дальше Андрей вспоминает. Сарай, желтое платье, свое обещание.
- Любимая моя, родная моя Настенька…
Но дальше не может. Слезы текут, перехватывает дыхание. Что он напишет ей? Вот я, инвалид. Навоевался, а теперь домой хочется. К теплу, к порогу родному. Прими меня, пожалей…
- Чего писать-то? – нетерпеливо спрашивает сосед.
- Погоди, друг, - шепчет Андрей. Боится: скажет в полный голос, сорвется, заплачет навзрыд. Ему вдруг впервые становится так тошно от себя самого. Зачем он так ее обидел? Скотина он...
Проходит еще неделя, и в госпиталь приезжает мать. Когда писали ей письмо, Андрей не углублялся в подробности. Написал уклончиво: жив, лечусь, не переживай, не волнуйся. А тут вот нагрянула с авоськами. Он сразу узнал родное привычное лицо под платком, сильные руки. Мать запыхалась, пока шла по лестнице. Оглядывается по сторонам, смотрит на раненых. Молоденькая медсестра хочет шмыгнуть мимо, но мать молча задвигает ее локтем. Не лезь впереди старших, стрекоза! И тут видит сына – Андрея. Сразу замечает обглодыш вместо руки и по складкам одеяла понимает, что с ногой тоже не все ладно. Подходит врач.
- Вы чего ж наделали-то, черт бы вас побрал? – кричит она. - Какой же он работник без руки? Куда он теперь с этим обрубком?
Андрей пытается дернуть ее за полу, но не может – пальцев-то нет, да и рука забинтована. Он отворачивается к стене, закусывает губы так, что идет кровь. А мать все шумит. Врач прогоняет ее, но от матери Андрея так просто не отделаться.
Но вот приходит исторический день: мать забирает его домой. А в деревне все, будто он и не пропадал. Небо голубое, солнечное. Соседи те же самые. Здороваются, оглядывают с любопытством, интересуются. А Андрей злится: им-то хорошо, двуруким и двуногим! А ему теперь куда?
И скоро выясняется, что с Андреем невозможно находиться в одном доме. Он злится на весь белый свет, кричит, мать прогоняет. Кошка пришла - и кошку прогнал. Лежит лицом к стене, не ест. На Кощея похож. Мать то ругается, то плачет. Не знает, что с ним делать. Наконец мать не выдерживает, и едет в город - к психологу. Мать не верит психологам, но ее возможности исчерпаны. Психолог внимательно слушает и говорит, что Андрей пришёл с войны, перенес ампутацию, и теперь у него депрессия. Мать сидит и чувствует, как злость поднимается у нее изнутри. Она медленно встаёт и, уперев в бока тяжёлые мужские руки, надвигается на несчастного в белом халате.
- Ну надо же, Кашпировский ты недоделанный! И чему вас только учат, паразитов?
Психолог молодой. Он чисто по-человечески чувствует, что пахнет жареным и спохватывается.
- Да, но помочь мы можем, можем помочь!
И быстро, размашистым почерком пишет что-то на листке бумаги.
Мать подозрительно смотрит. В её глазах психолог ещё не помилован.
- Это ещё что?
- Хороший препарат, на основе трав.
- Валерианка что ли?
- Похоже. Но лучше, - заверяет психолог.
Валерианку мать купила. Но что с ней делать теперь? Андрею девятнадцать, он с ложки уже не ест. Как собаке, в колбасу запихивать? Так он и колбасу не ест!
Но неожиданно приходит спасение. Письмо из города: явиться для получения протеза. Андрей ободряется. Протез, это хорошо. Но, когда сам видит экспонаты в протезной мастерской, на него снова находит уныние.
- Это чо? - хочется спросить.
Но мастеру некогда рассусоливать. Знай себе подкручивает и подтягивает.
У Андрея ампутация ровно до колена, поэтому протез ложится хорошо.
- Повезло... - бурчит мастер
Да, повезло так повезло....
Теперь у Андрея квест: как ходить в протезе?
- Костыли возьми! - кричит мать.
- Не буду! Я научусь! Научусь! - кричит Андрей
Культя ещё нежная, незажившая. Больно! Но Андрей скрипит зубами, терпит.
- Ну и возись тут сам!
Не выдерживает мать и уходит. Андрей проходит несколько шагов и падает. Шевелится на одном месте, как перевернутый навозный жук, но встать не может. Ногой опереться - ноги нет. Рукой опереться - руки нет. Так он и шебуршит по половицам, пока не приходит мать. Она уже не ругается. Перекипела. Хватает его под мышки, ставит на ноги. Точнее на одну ногу.
Потом приходит сосед, приносит палочку. С палочкой Андрей согласен. Дело двигается. С палочкой Андрей уже довольно бодро ковыляет по двору...
- Может, за хлебом сходишь? - спрашивает мать и протягивает авоську.
Вот блин! Левая рука на палке, а правой-то нет. Но Андрей вешает авоську на согнутый локоть.
- Иду, мама! – кричит.
Мать уже не спорит. Просто смотрит молча, нерадостно.
Как только видят Андрея, очередь растворяется. Но Андрей как бы не замечает этого. Гордо становится у двери. Нечего тут! Продавщица заботливо укладывает ему хлеб прямо в авоську. И, облокотившись на прилавок, хочет сказать что-то вроде: «Горе-то какое...» Но Андрей строго смотрит на неё, и та замолкает, не начав.
По дороге обратно мальчишки попадают ему мячом в грудь. Мяч тяжело рикошетит. Андрей шатается и чуть не падает.
- Дядь, тебе плохо?
Но Андрей уже справился.
- Нормально, пацаны! Играйте, пока в армию не забрали.
Только через год Андрей бросает палочку, и все начинается снова. Хотя нет. Культя грубеет, заживает. Андрей становится ловчее, изобретательнее.
А иногда Андрей запирается в своей комнате. Мать думает, что сын хандрит, и не трогает его. Но Андрей не хандрит. Он пишет. Точнее, писать он уже не умеет, может царапать. Вот и царапает по бумаге: городское поселение Северное, улица Школьная, 5… А дальше – грызет ручку, как в школе, и думает. Вспоминает, переживает, прокручивает снова и снова каждую минуту, каждую секунду их короткой жизни. Это было так давно, что иногда Андрею кажется: все случилось не по-настоящему, во сне. И что все это еще можно исправить. И тогда, в своих мыслях он снова зовёт Настю на васильковое поле, и, восхищаясь совершенством красоты женщины, говорит ей тысячу восторженных слов. И снова приводит её на озеро. И там, на чистейшей зеркальной глади плавают не гуси, а царственные легкокрылые лебеди. А сарай... Не было никакого сарая. А была чистая, не запятнанная слезами раскаяния, любовь.  Но потом, стряхнув навязчивые мысли, понимает: нет, не сон. А что же было? А было скоротечное, неуловимое, ничем невосполнимое счастье, и долгая, растянувшаяся на два бесконечных года, - беда.
Андрей гладит под столом занемевшую культю, и снова, как будто бросается в бой, выводит на бумаге слова: родная моя, любимая, единственная моя Настенька... Он представляет, как отправит письмо... Как Настя возьмёт его в руки. Заплачет лёгкими девичьими слезами, прочитает от первой до последней, каждую, страданием души рожденную, строку и простит. Не может быть, чтобы не простила. Ведь любит же он её все эти два нестерпимо ненастных года... Складно на душе, но не складно на бумаге.  А ведь даже не все ещё сказано. Как объяснить молодой красивой девушке, что Андрей в свои двадцать неполных лет теперь калека? Нет таких слов. Не придумано ещё. Война - преступление против человечества. Противоестественное состояние души. И нет ей оправдания перед Богом. Перед молодостью. Перед самой жизнью. Андрей кидает ручку, закрывает лицо руками. Что, Настенька, будешь ли любить меня по-прежнему? Примешь ли обузой на свое сердце, на свою юную беззаботную жизнь?
Андрей скрипит зубами и идёт во двор. С отчаяния принимается то дрова колоть, то воду таскать. Получается плохо.
- Оставь, - просит мать нерешительно.
Но он злится.
- Нет!! Я сам! - кричит.
Тяжело, несподручно, больно. Но Андрей упрямый. А, когда злой, ещё какой упрямый.
- Вот тебе, война! - думается ему, и раскалывается пополам чурбан, - вот тебе, поганая!
И потом, задыхаюсь, без сил, сядет прямо на землю. Волосы липнут к мокрому лбу. Рубаха - насквозь. Ничего! Жизнь - преодоление. Вот он и преодолевает. Судьбу. Самого себя преодолевает в немыслимой битве за молодую полноценную жизнь…
Так проходит несколько дней. Иногда - месяц. И Андрей опять запирается в комнате, опять выводит корявые буквы и пишет: милая, родная моя, судьба моя, Настенька....
Наконец, не выдерживает душа. Андрей кидает в сумку деньги, документы и, была не была, смену белья.
- Мама, я ушёл! - кричит.
Мать смотрит и молчит. Знает: не удержать. И только, оперевшись на лопату, помолится короткой немой молитвой: чтобы вернулся. Живой, здоровый. Ну, как здоровый... В общем, только не пропадай, только возвращайся домой, сынок...
Вот и автобус, кажется - тот же самый, гремит себе на ухабах. И даже дед за рулём вроде знакомый. Ну здравствуй, отец! Вот, навоевался, повидаться еду. Да как ещё встретят, не знаю. Два года ждал, мучился, письма писал, а теперь почему-то страшно. Неумолимо надвигается развязка. Обласкают? Или проводят лопатой до самых ворот? И тогда уже писать будет некому и нечего. Андрея передергивает. И неумолимо подкрадывается мысль: а, может, не надо! Но рвётся молодое неуемное сердце. Рвётся к своей любви, к отнятому, бедою запятнанному счастью, к ней, к Настеньке. Ладно, чего уж теперь. Еду к тебе, родная моя, долгожданная. А там уж сама решай: казнить меня или миловать...
Андрей хромает, но идет ловко.
Школьная, 5, Школьная, 5....
- Настя!
Сердце ухнуло в самые пятки. Она оборачивается. На голове вместо ободка платок. Узнает, но радости нет на лице.
- Я не мог, не мог раньше, милая, но я пришёл!
Тут же на крыльцо выходит малыш в синих штанишках, берет Настю за палец, а свой суёт в рот.
- Это кто? - машинально спрашивает Андрей.
- Твой сын.
- Как мой? - хочет спросить Андрей, но замолкает. И приваливается к забору. Противно начинает ныть культя. Во дела...
Но обмозговать ситуацию не удается. На крыльце появляется хозяйка.
- Ну чего стоишь-то, герой? – говорит мать Насти, и по ее интонации Андрей почему-то вспоминает фразу: «Герой – голова с дырой».
- Заходи, на сына погляди. Как мы тут живём, погляди…
Настина мать накрывает на стол. Угощение простое, ведь не ждали дорогого гостя. А он, вообще, дорогой ли гость? Садятся. Долго молчат. Наконец Настин отец наливает в рюмки мутную жидкость.
- Ну, чего уж теперь…Будем, как говорится…
Андрей не пьет, его и без водки мутит. Настя тоже. Отец же опрокидывает рюмку, с хрустом закусывает капустой. Снова молчит. За столом сидят, как на поминках. Настя больше в пол смотрит. Отец иногда спрашивает: где воевал, чего видел?
А где он воевал, сам не знает. Куда привезли, там и воевал. Ни одного духа, толком, не видел. В окопе сидел, потом ногу оторвало. Если вкратце, то так получается. Андрей вздыхает. Да, действительно "Голова с дырой". А на полу крутится Николенька. Пыхтит, складывает из дощечек что-то. Лепечет на своем. Андрей постоянно забывает про него и, натыкаясь глазами, каждый раз вздрагивает. Сын… Вот блин, сын…
Так, бестолково проходит время.
- Клади спать жениха-то! - слышит Андрей из другой комнаты.
- Мама, зачем?
- Чего зачем? Куда он ночью-то со своей ногой?
Андрей стискивает зубы, но укрощает свою гордость, и покорно ложится. Постель широкая. Белье чистое, полынью пахнет. Комнатка маленькая. Из окна луна. Вдруг раздаются осторожные шаги.
- Настя!
Андрей вскакивает, забывая про протез. Вот черт! Подпрыгивая на левой ноге, хватается за шкаф.
- Не уходи, Настенька!
С трудом найдя устойчивую позицию, отлепляется от шкафа, хватает ее за руку.
- Оставь, я кофту возьму.
- Ты ждала меня, Настенька? Я писал тебе, почти каждый день писал!
- Мы ничего не получали.
- Так я и не отправлял...
Настя смотрит на Андрея, как на дурака.
- Не уходи, милая! Я же правда хотел.
Настя смотрит в пол. Она повзрослела. Что-то неуловимо изменилось в ней. Она красивая, но, как будто, по-другому. Она стала женщиной. Вдруг Андрей сползает на пол, становится на колени. Нестерпимо болит культя, но он не обращает на нее внимание.
- Прости меня, прости!
Андрей обнимает ее ноги. Тяжело и нестерпимо тошно на душе.
- Прости, ради Бога прости!
Настя вздрагивает и отходит. Андрей теряет точку опоры и падает. Настя тихо уходит, а Андрей так и остается лежать на полу. Но ему уже все равно. Хоть бы и помереть тут… Мысли, одна хуже другой, переполняют все его существо, отравляя каждую клеточку тела. Прошлое, и далекое, и близкое – все смешалось, переплелось отвратительным клубком, так что уже и не разберешь – где война, где любовь, где Настенька. Слезы снова душат молодой организм, и Андрей дает волю своему горю. Пока не засыпает прямо на полу от усталости и боли.
Утром кто-то топочет рядом маленькими ногами. Андрей не сразу понимает, кто это. И вдруг вспоминает: сын! У него же есть сын! Андрей переворачивается на спину. Николенька в одной майке, во рту палец. Смотрит на «дядю». Андрей оборачивается и видит разложенные игрушки. Вечером как-то не обратил внимания. Видимо, это Настина комната.
- Николенька, иди сюда!
Андрей протягивает руки.
Николенька смотрит с интересом, но не идет. Дядька-то совсем чужой.
- Иди, Николенька!
Вдруг Андрей видит на светлых детских волосах завиток. Улыбается и вспоминает: у него тоже в детстве был такой. И как мать ни расчесывала, завиток жил своей жизнью. Даже сейчас он делает пробор там, где волосы когда-то завивались.
- Николенька! – кричит кто-то, видимо, Настина мать, - ты чего без штанов-то?
И тут же появляется на пороге, видит Андрея на полу.
- Ты чего разлегся тут, солдатик?
Она умело прихватывает его под плечо и почти поднимает с пола. Во дает… Андрей делает легкое усилие и встает.
- Уж очень прыткий ты, солдатик!
- Это же Настина комната? – спрашивает Андрей.
- Настина, Настина, - говорит мать, ловко засовывая маленького бойца в штаны.
- А где же она…
- Да уж найдем уголочек. Не сирота же, родная дочь, - говорит мать, и от этого Андрею становится почему-то легче.
- А ты не переживай, солдатик. Чего случилось, уже не воротишь. А она молодая, вот и обижается. Вы, мужики, горазды из штанов-то выпрыгивать!
Андрей молчит. Не поспоришь…
Оставшись один, парень теряется. Он отряхивает брюки, идет на крыльцо. Что теперь делать-то? Он и сам не знает. Стоит с рюкзаком, облокотившись о перила. Смотрит на солнце, на забор, на соседей. Вдруг подходит Николенька. Дергает его за штанину. Андрей отвлекается от своих мыслей.
- Ты чего, малыш?
И Николенька протягивает ему – то ли корабль, то ли паровоз. Сломался. Андрей с трудом опускается на ступеньку, вытягивает ногу в протезе, здоровую поджимает под себя.
- Сейчас починим.
Неудобно. Правая рука безвольно лежит на колене, а пальцы левой отвыкли от мелкой работы. Андрей вздыхает. Да, теперь не повоюешь. Но он и не собирался. А корабль надо починить! Он с трудом пытается соединить отвалившуюся деталь. Деревяшка несколько раз срывается, выскальзывает из неловких пальцев. Но Андрей упрямо принимается заново. Наконец получилось!
- Держи, брат, - громко говорит Андрей и вдруг видит Настю. Видимо, она уже давно стоит у дровяника и смотрит исподлобья.
Николенька что-то тарахтит и вдруг берет Андрея за палец, тянет за собой. Андрей встает, как на ходулях, едва поспевает за ним.
Пол-утра Андрей проводит с Николенькой. Тот бухтит, возится, катает починенную игрушку. Потом показывает свои богатства: кусок голубого стекла на веревочке, гладкий речной камешек и блестящую пуговицу. Андрей одобряет, гладит его по голове. Снова видит закрученный детский локон и улыбается.
- Николенька, кушать!
Николенька послушный. Он идет, но прежде опять берет Андрея за палец. Тот смущаясь, ковыляет следом. Лестница – это испытание для обоих. Николенька маленький, Андрей большой, но оба преодолевают ступени с трудом, в одном темпе. Наконец, преодолели. Андрей поднимает глаза, и снова видит Настю. Видимо, они мешают ей. Андрей смущается и отпускает Николеньку. Наверное, ему надо уйти? Но Настя не злится, спокойно и резво сбегает по лестнице вниз, за водой, наверное.
- Ну чего, мужики, в дверях застряли?
Это уже Настина мать. Как вчера, накрывает на стол. Но Андрей замечает – ему сегодня дают побольше, посытнее. Николенька еще сам не умеет орудовать ложкой, и женщины кормят его по очереди. Поев, Николенька неожиданно заползает Андрею на колени. Что-то рассказывает. Показывает на муху, на кошку. Андрей называет ему всех. Николенька жужжит, мяукает. Андрей случайно поднимает глаза и видит, что Настя улыбается. От Николеньки пахнет молоком и еще чем-то теплым, домашним. На голове – пух, посередине – завиток. ……..отчего у Андрея опять щекотит в глазах………Так проходит весь день. Зовут обедать, потом ужинать. За ужином Андрей просит сам покормить сына. Ему дают ложку. Николенька ест, но на половине тарелки кладет голову Андрею на колени и тут же засыпает. В конце ужина Настя подхватывает сына и уносит. Андрей, стуча протезом, хватаясь за стены, за дверные косяки, прыгает за ней. Настя идет не в ту маленькую комнатку, где он спал, а большую, светлую, видимо – спальню родителей. Укладывает на кровать, под спинку – большую подушку. Садится рядом, гладит сына по спине. Андрей стоит рядом, не уходит. Видно, что Николенька и так прекрасно себе спит, и присутствие обоих родителей ему не нужно. Но Андрей и Настя не уходят. Вдруг Настя резко поворачивается и что-то хочет сказать.
- Не уйду! – упрямо говорит Андрей, - Николенька мой сын!
- Да сиди, кто же тебя гонит, - устало говорит Настя и встает.
А Андрею опять вспоминается: желтое платье, глаза голубые-голубые, как васильки на полях. И волосы светлые, под ободком. Ветер играет ими. Солнце ею любуется, трогает милыми веснушками. Он кружит ее на руках, а она смеется.
- Настенька, милая, - Андрей берет ее руки. И ему кажется, они снова там, на большом лугу. Беззаботные, молодые, задорные. И мирное небо над Землей. От края до края…
- Настенька, милая, - снова шепчет он, но сказать больше ничего не в силах. Как письма писал. Каждый день по строчке. Он, может, и выжил только благодаря им. Не мог умереть, пока не допишет. Пока не узнает, простила ли?
- Настенька, любимая… - шепчет Андрей, и горячие слезы снова текут из его глаз. Он стыдится и стирает их рукавом. И вдруг чувствует ее руки. Пальцы тонкие, нежные, и пахнет от них чем-то родным, забытым. Он прижимает их к лицу, эти прекрасные добрые руки. Все, что он так и не смог излить на бумаге. Каждое слово, которое жгло его неумолимым огнем, - он поведал ей наконец. И вот, спустя два мучительно долгих года, он победил свою войну! Дописал и отправил - от сердца к сердцу - последнюю заветную строку...


Рецензии
Очень сильная и живая новелла, просто невозможно сдержать слёз. Сейчас всё это мне до боли знакомо, поэтому пробирает до самого сердца.

Элианна Красовская   13.11.2026 17:44   •   Заявить о нарушении
Элианна Красовская, спасибо)

Марете Сокольская   13.11.2026 17:51   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.