В плену ослиной шкуры. Глава 4

ГЛАВА 4

Часы пробили полдень. День выдался сумасбродный. Тридцать три операции только до обеда. Три анестезиолога носились по операционным, как взмыленные лошади. Мало того, что операций было много, так еще и сам шеф решил выйти на работу. А если Андреас Кайзер берется за дело, то тут уж несдобровать никому. Доктор Кайзер на правах шефа работал так, как ему угодно, никого ни о чём не спрашивая, ничего не объясняя. Никому было не под силу угнаться за его диким темпом. Только он один за три часа мог провести сразу двадцать два вводных наркоза. Если Андреас Кайзер облачался в рабочий костюм, то все, от санитарки до хирургов, начинали автоматически потеть. За спиной все коллеги называли доктора Кайзера «ветер в попе». Андреас, как на конвейере, вводил в наркоз одного, потом другого, потом третьего. Со всех ног мчался в операционную, где на своих постах стояли другие анестезиологи. И как только доктор Кайзер вырастал на пороге, всех моментально бросало в жар. Каждая медсестра и каждый врач внутренне тысячу раз давали себе обещание не сводить глаз с рук доктора Кайзера, потому что неизвестно, что он выкрутит в следующую секунду. Но всё было напрасно. Стоило чуть отвлечься, как пациент уже экстубирован и раздувается, как синий шар, а от доктора Кайзера в операционной не осталось даже запаха. И тут начинается паника: все носятся как угорелые, аппараты пищат, хирурги матерятся, у медсестер бежит пот по спине к попе. А доктор Кайзер тем временем уже в другой операционной что-то незаметно впрыскивает в вену спящего больного. Но бесполезно его останавливать: на все вопросы у него есть готовые ответы.
— Андреас, зачем ты экстубировал больного? — возмущался анестезиолог.
— Так операция ведь уже закончилась, — с невинной простотой разводил руками Андреас.
— Но больной еще не проснулся. У него язык стал западать.
— Да? Ну так нужно было следить за этим.
— А зачем ты ему впрыснул акринор?
— У него артериальное давление девяносто пять.
— Я ему впрыснула четверть ампулы за минуту до того, как ты вошел. Теперь у него давление рвануло до двухсот.
— Ну что поделать? Нужно было мне сказать об этом.
— Как сказать? За тобой ведь не угнаться.
— А я тут при чём? Кстати, у тебя больной пузыри пускает.
— Андреас, но так дело не делается. Мы ведь… Доктор Кайзер! Андреас! Куда ты пошел? Я еще не договорил! А это что такое? Ты что ввел больному? Твою мать, Рита, неси сюда аспиратор. Всем стоять!
И хирурги снова закатывали глаза, вздыхали, беспомощно разводили стерильными руками и останавливали операцию, ожидая, когда анестезиолог наладит свое рабочее место после присутствия шефа. Вот так непросто было работать в те дни, когда Андреас бросал свои бумажные дела и вдруг становился анестезиологом. Но странность заключалась в том, что всё равно все сотрудники любили Андреаса и готовы были прощать ему все километры поврежденных нервов. Все возмущались, ворчали, носились, как бешеные белки, однако даже не думали покидать эту клинику.
— Всё потому, что Андреас всегда готов прийти на помощь, если она кому-то понадобится, — сказала Рита, устало повиснув на ресепшен.
Оливия после такого тронутого утра до сих пор не могла прийти в себя. За всё время работы Оливии в клинике это было в первый раз, когда доктор Кайзер проводил наркозы. Даже Оливии досталось по полной в то утро. Телефоны разрывались, факсы тонули в куче бумаг. Мимо несколько раз промчалась санитарка и затопила пол мыльной водой. И в эту же секунду доктор Кайзер начал рыться в шкафах позади ресепшен и, естественно, опрокинул все упорядоченные бланки и документы в мыльное озеро. Конечно же, Андреас, как порядочный шеф, искренне попросил прощения, но ведь это ничего не меняет. Оливии заново всё пришлось распечатывать и всё пронумеровывать, обзванивать и всё такое прочее.
На часах пробило только двенадцать дня, а у всех уже дёргались веки и носогубные складки. Оливия с изумлением посмотрела на Риту, когда та обмолвилась о том, что доктор Кайзер всегда готов прийти на помощь.
— Я тоже заметила, что шеф очень любит всем помогать, — выдавила из себя Оливия. — Но от такой помощи у меня до сих пор горят пятки.
— У всех они горят, — устало улыбнулась Рита. — Но зато смотри, мы до обеда полностью управились.
— Это меня, конечно, очень утешает.
— Брось. Не будь такой ворчуньей. Шеф — хороший человек. Он помог очень многим русскоязычным врачам и медсестрам в нашем городе. Мы все ему так благодарны, что готовы терпеть те немногие дни, когда он включается в процесс. Заводит электровеник в одном месте и…
— Значит, электровеник? Не лестно вы о моем отце, — послышался голос позади Риты.
Рита даже не вздрогнула. Она лениво обернулась и посмотрела на молодого парня лет двадцати пяти. В глаза Оливии сразу же бросились его славянские черты лица. Темно-русые волосы, выразительные глаза под каштановым пухом ресниц и очень обаятельная улыбка. Видимо, этот парень еще с детства привык к тому, что все вокруг млеют от его внешней красоты, и он этим успешно пользовался. Теперь его темные, как вселенские дыры, зрачки бесстыдно изучали лицо девушки за стойкой. Оливия заметила его игривый взор. Ей даже стало забавно, что этот мальчуган решил подкупить ее своей обворожительной харизмой. Она равнодушно отвела взгляд и снова повернулась, зарылась в бумажных делах.
— Томас, какими судьбами? Ты что, уже вернулся? — без эмоций в голосе заговорила Рита.
— Да. Уже вернулся, — ответил Томас, одарив любезной улыбкой Оливию. — Меня зовут Томас Кайзер. Я работаю здесь менеджером по подбору персонала. Вас я раньше не видел.
— Очень приятно, — Оливия ответила на его рукопожатие. — Меня зовут Оливия. Я здесь всего месяц. Вас я тоже прежде никогда не видела.
— У меня как раз был отпуск.
Рита покосилась на него, а потом на Оливию.
— Шеф сейчас у себя, — вмешиваясь в переглядывалки между Оливией и Томасом, сказала Рита. — Я думаю, он будет рад тебя снова увидеть.
— Я зайду к нему чуть попозже, — ответил Томас. — А вы, Оливия, откуда к нам пожаловали?
— Сложный вопрос. Я и сама не знаю.
Томас вопросительно посмотрел на Оливию.
— Это очень долго объяснять, — пояснила Оливия. — Чтобы не вдаваться в подробности, я всегда говорю, что я России.
— Но на русскую вы совсем не похожи.
Оливия выдавила из себя улыбку. Это ей уже начинало действовать на нервы. Все кому не лень в этой или в любой другой стране так и норовят узнать о ее происхождении.
— Может быть, всё потому что во мне намешано несколько кровей, но русской среди них нет, — ответила она. — Тем не менее я всегда отвечаю, что я из России, потому что у меня российское гражданство.
— Как интересно, — сказал Томас и прислонился к стойке.
— Извините, мне сейчас и впрямь совсем некогда беседовать. Слишком загруженный день, — не скрывая напряжения в голосе, ответила Оливия.
— Охотно верю! — рассмеялся Томас. — Если мой отец выходит на работу, то этот день обречен для всех, кроме него самого, конечно же.
— Вот и хорошо, что вы меня понимаете.
Оливия торопилась распрощаться с ним. Ее всегда раздражали парни с наигранными улыбками и заученными диалогами. Эти самонадеянные болваны всегда без ума от себя и от того, как на них реагирует противоположный пол. Перед тем, как уйти, Томас всё же сделал еще одну попытку.
— Если вам вдруг понадобится моя помощь, я всегда буду готов услужить, — любезно сказал он.
— Я это учту, — чуть ли не выдавила из себя Оливия.
Когда он ушел, Рита наклонилась к Оливии и, сделав кислую мину, пробубнила:
— Не обращай на него внимания. Просто избалованный барский сынок. Он тут многим молодым сотрудницам вскружил голову. Своим легкомысленным поведением он уже успел прочно наследить. А его последняя интрижка вообще обернулась масштабным скандалом.
— Ты имеешь в виду его роман с Таей?
— Именно. Уже все об этом знают.
— И что же там на самом деле случилось?
— Никто точно не может сказать, что произошло на самом деле. Мы все знаем, что Томас начал ухлестывать за Таей, и та после месяца ухаживаний всё же сдалась. А мы так надеялись, что она его поставит на место.
— То есть у Таи и Томаса были серьёзные отношения?
— Наверное, всё так и было. Потому что Тая — единственная девушка, которую Томас пригласил к себе домой. В основном их встречи проходили в доме шефа, а точнее — в его отсутствие. А потом эта история с часами и кражей крупной суммы и всё такое прочее. Когда это всё открылось, многие решили, что Тая нарочно завела отношения с Томасом, чтобы пробраться к нему домой. Девушке, видимо, очень нужны были деньги.
— Все только об этом и говорят. Думаешь, всё ради денег?
— Не знаю. Я не могу, как все, утверждать это. Но сама подумай, Тая приехала из глубинки, жила очень тяжело. Насколько нам известно, у нее была куча долгов.
— Какие долги? О чём это ты? — встрепенулась Оливия.
Рита наклонилась к Оливии и, понизив голос, заговорщически зашептала:
— Одна наша санитарка подслушала телефонный разговор Таи с некой Ириной. Тая клятвенно обещала вернуть этой Ирине круплую сумму. Сказала, что каждый месяц будет перечислять ей деньги, пока не расплатится полностью. Короче, незавидная у нее была ситуация. Она, бедняжка, иногда даже еды себе не могла купить. И хотя Тая никому не признавалась, мы всё равно догадывались, что она голодает и на работу ходит пешком, чтобы сэкономить деньги на дорогу. От такой жизни не только она пошла бы на воровство. Так что я даже не берусь судить; я не знаю, как бы я поступила, окажись в таком бедственном положении.
— А кто такая эта Ирина?
Рита пожала плечами.
— Мы ее в глаза не видели, но Тая всё время с ней созванивалась.
— Откуда вы узнали ее имя? — с подозрением спросила Оливия.
— Она часто звонила на рабочий телефон и представлялась именно этим именем.
Оливия задумчиво провела пальцами по подбородку.
— Значит, из-за больших долгов Тая пошла на воровство? — произнесла Оливия как будто самой себе. — То есть получается, что она воспользовалась доверием Томаса для того, чтобы его обворовать, а потом отдать долг этой Ирине?
— Мы все так думаем. Тем не менее так и надо этому Томасу: меньше будет по бабам шляться.
Рита с презрением покосилась на дверь шефа, за которой всего минуту назад скрылся Томас. Оливия пощелкала ногтями и уткнулась в бумаги, делая вид, что приступила к работе. На самом же деле ей не терпелось остаться одной, чтобы всё хорошенько обдумать и сделать кое-какие заметки для следующей главы. Всё оказалось не так просто и легко, как она предполагала. Как бы грустно это ни звучало, но приходилось всё же признать, что Тая воровка. Факты отрицать было невозможно. Теперь перед Оливией стояла непростая задача: найти подходящие слова, чтобы читатель всё же не потерял своей симпатии к главной героине.
Вечером Оливия с нетерпением ждала, когда начнется ее занятие по английскому. Ведь кроме как с Райаном ей больше не с кем обсудить свою книгу. Иногда это бывает просто необходимо хотя бы потому, что во время обсуждения упорядочиваются мысли. Ровно в полночь на углу экрана лениво всплыло окошко. Райан в сети. Он обычно не заставляет себя ждать и всегда дотошно пунктуален.
— Привет, Оливия, — сказал Райан, как всегда, одарив ее дежурной улыбкой.
— Привет, Райан. Рада тебя видеть.
— Я тоже. Как у тебя…
— О, мне прямо не терпится тебе поскорее рассказать! — воодушевленно перебила его Оливия.
— Дай угадаю: ты узнала что-то новое о Тае Воронковой, — одобрительно хихикнул Райан.
— Очень многое. В прошлый раз я тебе не успела рассказать, так как у нас вышло время.
— Да. Ты остановилась на том, что Тая с подругой Леной поехала в Одессу к отчиму, чтобы узнать правду о своем родном отце.
— Удивительно, что ты это помнишь.
— Конечно помню. Я еще не так стар, — рассмеялся Райан.
— Я не об этом. Просто думаю, что тебе на самом деле это неинтересно. Но я всё равно это рассказываю, потому что мне нужно практиковать английский. И еще потому, что мне больше не с кем об этом поговорить.
— У тебя что, нет друзей или семьи?
— Есть семья, коллеги и, может быть, даже дальние друзья, но всё равно я не могу говорить с ними об этом. Им это просто неинтересно, и я их понимаю.
— А если мне это тоже было бы неинтересно, ты бы перестала рассказывать? — Райан хитро улыбнулся.
— Ни в коем случае! — увлеченно воскликнула Оливия. — Я предполагаю, что на самом деле тебе не хочется говорить о моих книгах. Но ведь о чём-то я должна говорить во время урока. Ты ведь сам говоришь, что мне нужно практиковать язык как можно больше, и не важно при этом, о каких глупостях я буду рассказывать.
Райан прыснул, и на его узком продолговатом лице мягко прорисовались поперечные морщинки. Любая улыбка, если она искренняя, красит человека. Оливия только на секунду отметила, что ему всё же больше идет, когда он улыбается по-настоящему, а не дежурно, как полагается учителю.
— То есть тебе всё равно, интересно мне или нет? — потешался Райан.
— Абсолютно, — с той же веселостью ответила Оливия. — Я делаю свое дело, а ты свое. Я говорю на английском, а ты меня исправляешь.
— Ты невыносима.
— Спасибо. Мне так приятно это слышать.
Они снова расхохотались в унисон.
— Прежде чем ты начнешь, я всё же скажу тебе, — произнес Райан, когда они немного успокоились. — Мне на самом деле интересно то, о чём ты рассказываешь. Я ведь учитель английской литературы. Мне нравится читать и слушать. А твой подход к творчеству я вообще считаю очень неординарным. Это ведь надо додуматься до такого: разъезжать по всей Европе ради поиска очередной истории. Ты любопытная девушка, жаль только, что о своей истории ты никому не рассказываешь.
Оливия потупила взор. Снова он заводит свою старую шарманку. Словно прочитав ее мысли, Райан поспешил исправиться:
— Так что там было дальше? Тая и Лена поехали в Одессу, и что было потом?
Оливия подняла на него благодарный взор. Как бы то ни было, хорошо, что есть с кем поговорить о прожигающей ее до костей теме.
— Так вот, — приступила к рассказу Оливия, — Там в Одессе Тая и Лена нашли ту городскую больницу, где Сергей Воронков числился как хирург. Но его там не оказалось. Зато его коллеги, узнав, кем Тая приходится Воронкову, любезно дали ей его адрес. Тая и Лена застали Сергея у него в квартире пьяным. Он сначала даже не захотел впускать их. Лена рассказывала, что Воронков выставил их за порог, как щенят, но Тая та еще упрямица. Она колотила в дверь так долго и так сильно, что ему пришлось сдаться. Не буду долго рассказывать, какой у него в квартире был кавардак. Скажу лишь, что носки девушек прилипали к полу, до того там было мерзко. Короче, Сергей долго артачился, воротил от них нос, мямлил что-то невнятное. Но потом всё же рассказал. И вот что произошло на самом деле. Оказывается, в молодости мама Таи - Амалия Мельцер была влюблена в однокурсника Сергея Воронкова; некоего Соколовского. Именно этот Соколовский и познакомил Воронкова с Амалией Мельцер. Амалия встречалась с Соколовским целых пять лет. Почти все студенческие годы они были вместе. Амалия училась в политехническом институте, а Воронков и Соколовский — в медицинской академии. Амалия частенько появлялась в медицинском общежитии. Готовила там борщи для любимого и иногда оставалась на ночь. Соколовский много раз обещал Амалии, что женится на ней сразу же, как окончит университет. Амалия верила. На последнем курсе он объявил о своем решении родителям. Родители Соколовского те еще аристократы: из знатного рода люди. Когда их сын представил им невзрачную и сероглазую Амалию, те даже не потрудились с ней как положено познакомиться. Они прямо заявили Амалии, что их сын не может жениться на такой девушке, как она. Ты себе можешь представить, какой это был удар для молодой ранимой девушки. Бедняжка Амалия так убивалась и плакала, что почти пять месяцев после этого не попадалась на глаза своему возлюбленному. Я думаю, Амалия хотела забыть его, но, видимо, у нее это не получилось. Через пять месяцев, перед началом нового семестра, Амалия снова пришла в общежитие. Она была уверена, что Соколовский будет непременно рад, что она снова объявилась. Но всё вышло шиворот-навыворот. В комнате ее бывшего жениха громко играла музыка, и слышны были женские голоса. Амалия долго и отчаянно стучалась в закрытую дверь. Обливаясь слезами, она умоляла, чтобы ей открыли дверь. Я уверена, что Амалия понимала, как жалко она выглядела в тот момент, но всё равно ничего уже не могла с собой поделать. Сложно признать, что человек, которого ты любишь, может оказаться последней мразью. Я думаю, зачем она так неистово стучала и просила, чтобы ей отперли дверь? Наверное, она отказывалась верить в то, что было так очевидно. Она стояла и стучала. А потом из соседней комнаты вышел Воронков и сказал ей: «Амалия, ну зачем ты туда стучишь? Неужели не понятно: он там не один». После этого Сергей Воронков пригласил Амалию к себе в спальню, и там она осталась на всю ночь. В ту ночь Сергей признался, что всегда был влюблен в Амалию, но Амалия позволила ему лишь разок поцеловать себя и после этого ушла и перестала видеться с ним. Она покинула это общежитие и больше никогда там не появлялась. Соколовский с того дня ей больше не звонил. Уже чуть позже Амалия узнала, что сразу же после получения диплома ее бывший возлюбленный собирается жениться на девушке из такой же приличной семьи, как и он сам. Узнав об этой новости, Амалия захотела было наложить на себя руки, но ее родная сестра вовремя оказалась рядом, так что всё обошлось. Амалия больше не делала попыток распрощаться с жизнью, но кое-что она всё же сделала: за день до свадьбы Соколовского она попросила его еще раз с ней встретиться. Это было в последний раз, когда они были вместе. Утром Амалия, как и обещала, покинула своего бывшего жениха навсегда. Она уехала из Одессы в Николаев еще до того, как Соколовского обвенчали с другой. После той ночи Амалия забеременела. Она никому об этом, кроме своей сестры, не сказала. После свадьбы Соколовский со своей новой женой уехал из Одессы, и больше о нем никто ничего не слышал. По крайней мере, Воронков о нем ничего не знал. Вот от такой грустной истории любви на свет появилась Тая. Воронков сказал, что всегда мечтал о том, чтобы Амалия полюбила его. Он был очень счастлив, когда наконец после стольких лет Амалия всё же дала согласие стать его женой. Ради этого Сергей бросил свою подругу, оставил прежнюю работу. Ради Амалии он переехал в Николаев, удочерил Таю. Он всеми силами хотел заслужить любовь Амалии. Но после трех лет совместной жизни он понял, что его жена никогда не сможет забыть свою студенческую любовь. Он так и сказал Тае: «По ночам мама твоя рыдает в подушку, а в книгах прячет его фотографию. Даже свое студенческое платье, в котором она ходила к нему на свидание, не смогла выбросить. Я думал, что смогу смириться с этим. Ведь мы были вместе, и можно было бы радоваться. Но нет. Мы не были вместе. Она никогда не была со мной. Твоя мама выпила мне всю душу по капле. Я никогда ей не был нужен…» Вот всё, что Тая и Лена узнали в тот день, когда отыскали его в Одессе. Больше пьяный Воронков ничего им не смог поведать.
— Хм… — Райан задумчиво потер подбородок. — То есть вся печаль Амалии крылась исключительно в неразделенной любви? С трудом в это верится.
— Почему? — нахмурилась Оливия. — Думаешь, что неразделенная любовь не может стать печалью на долгие годы?
— Не знаю. Я не уверен.
— Это потому что большинство мужчин не способны на такие сильные чувства, — хмыкнула Оливия.
— Что ты хочешь сказать? — смутился Райан.
— То и хочу сказать, что большинство мужчин поверхностно судят обо всём.
— Ты что, рассердилась? — насторожился Райан. — Успокойся. Я ведь просто сделал свое предположение.
— Почему ты сделал именно такое предположение? И не надо меня тут успокаивать.
Оливия уже начинала заводиться. Это была больная тема для нее.
— Что тебя так задело? Я не хотел тебя обидеть. И насчет меня ты ошибаешься. В прошлый раз я тебе рассказал свою историю. Ты знаешь, что со мной приключилось. Ты знаешь, что я до сих пор где-то глубоко внутри всё еще живу в своем прошлом. Ты наверное захочешь сказать, что я питаюсь прошлой болью, а как насчет тебя? — неожиданно спросил Райан.
Оливия напряглась еще сильнее.
— О чём это ты? — голос ее чуть заметно дрогнул.
— Ты пишешь разные истории, где есть страдания, любовь, разные судьбы, страсть. Ты можешь похвастаться такими переживаниями? Если да, то тогда твои книги — самые искренние и правдивые. А если нет?..
— Я пишу о других, а не о себе, — переводя разговор, сказала Оливия.
— И всё же, чтобы всё это донести не просто до разума, но до сердца читателя, ты должна иметь хоть какой-то свой опыт. Поверь мне, я прочитал множество книг с красочным, но сухим и безжизненным текстом. Когда читаешь что-то подобное, то понимаешь, что эти слова исходили из светлого и логичного разума. Но в том-то вся проблема, что слова, взятые из разума, в разум и передаются. А так как разум рационален, то ему чужды эмоции. А если нет эмоций, то переданный текст не запоминается. Вот и всё. Все эти красивые, но безжизненные тексты быстро забываются. И я никому не советую читать такие книги. Мне бы очень хотелось верить, что, рассказывая чужие истории, ты всё же вплетаешь туда свои чувства и переживания. А для этого нужно иметь какой-то яркий жизненный опыт. Я не эксперт, но мне часто люди говорят, что я как будто могу читать их мысли. Может быть, это и так, я не знаю. С первого же дня, как я начал общаться с тобой, меня не покидает мысль, что ты не просто гоняешься за чужими историями, ты убегаешь от своей. Ведь это так?
Оливия уже не могла найти в себе силы сопротивляться. От его монолога у нее всё начало гореть внутри. Снова всё былое и, казалось бы, забытое стало бурлить в груди и обжигать горло. Она ни с кем не говорит о себе уже очень много лет. За такой долгий срок Оливия смогла убедить себя и окружающих, что она другой человек. Всё, что было тогда, было не с ней. Но теперь она терзалась жгучим желанием рассказать хоть кому-то свою историю. Хоть кому-то. Пусть даже этому учителю, лишь бы кто-нибудь знал о ней правду. Настоящую правду, а не ту, которую она себе навязала. Правду о том, что ей пришлось пережить, и о том, что все ее тексты кричат, так или иначе, ее голосом и эмоциями.
— Ты правда хочешь знать? — спросила Оливия, понизив голос.
— Да. Очень хочу, — с жаром ответил Райан.
Она многозначительно усмехнулась и сказала:
— Как это так? Ты ведь всегда отвечаешь, что будет так, как я решу. Ты всегда говоришь, что уважаешь моё решение. Где твоя дотошная вежливость?
— Ты всегда решаешь не в мою пользу. Поэтому с тобой я больше не использую эту фразу. Она осталась актуальной для других моих учеников.
Оливия болезненно улыбнулась. Что-то в этом парне есть такое, что заставляло ее часто улыбаться, иногда искренне, иногда через боль.
— Хорошо, — наконец ответила она. — Я расскажу тебе, на тридцать девятом занятии.
— Почему?
— Потому что тогда нам останется еще одно занятие. И у тебя не будет возможности выудить из меня больше, чем я расскажу.
— Логично. Ты хорошо всё продумала.
— Приходится, — театрально вздохнула Оливия.
— Хорошо. Я согласен, — Райан заметил, что Оливия уже на взводе, и поспешил перевести тему. — А теперь расскажи мне, где сейчас Тая Воронкова и о чём будет твоя следующая глава. Только, пожалуйста, не забывай про глагол в настоящем длительном времени. Ты всегда его глотаешь.
— Зануда! — рассмеялась Оливия, и напряжение спало с ее голоса. — Тая и Фридхоф сегодня вечером уехали в Париж. Их не будет в Цюрихе больше двух недель. Что касается следующих глав, то я буду писать их уже не со слов медсестры Риты и подруги Лены. Я нашла еще один очень важный источник. Его зовут Томас Кайзер. Это сын доктора Кайзера. У него был роман с Таей.
— Хм. Ты уверена, что он захочет тебе всё рассказать?
— Уверена.
— Просто удивительно, как тебе всё это удается.
— Наверное, потому что я чувствую, что я пишу эти книги не одна. Кое-кто там наверху мне очень помогает в этом деле.
— Я думаю, что небеса всегда помогают тем, кто делает свое дело с искренностью и страстью, как ты.
— Ты правда так думаешь?
— Да. Ты очень целеустремленная и настойчивая. Кроме того, в тебе столько силы и искренней веры в свое дело, что тут сложно не поколебать высшие силы и не привлечь их к тебе на помощь.
— Если будешь таким милым и вежливым, я больше не куплю у тебя ни одного урока, — уколола его Оливия, чтобы скрыть свое смущение.
— Никуда ты не денешься от своих же правил. Сорок занятий еще не прошло.
— Ради тебя сделаю исключение.
— И это потому, что я тебя ободрил и похвалил?
— Именно. Кстати, ты на время смотришь? Мы совсем заболтались и уже на двадцать минут превысили длительность урока.
— Ничего страшного. Я иногда говорю со своими учениками и дольше, если, конечно, у меня не идет урок за уроком. А после тебя у меня больше сегодня не намечается другого занятия, так что можешь расслабиться.
— Хорошо. Тогда поболтаем еще десять минут, и потом я оплачу эти полчаса.
— Тебе не нужно это делать, — Райан махнул рукой.
— Нет, — твердо отрезала Оливия. — Я оплачу эти полчаса как нормальное занятие.
— О, я понимаю, — огорченно отреагировал Райан. — Мы ведь с тобой не друзья. И это совсем не общение, а урок английского.
Заметив горький сарказм в его голосе, Оливия смягчила тон:
— Мне бы сейчас очень понадобилась твоя привычная фраза «Я уважаю твоё решение. Сделаем так, как ты скажешь». Давай больше не будем поднимать эту тему. Мы ведь уже об этом говорили.
— Извини, — сказал Райан и поспешил перевести разговор
В оставшиеся десять минут Оливия уже не могла сосредоточиться на уроке. Ей приходилось делать над собой усилие, чтобы вслушиваться в слова Райана и вытягивать из себя ответы. Как ни странно, но к ней и в самом деле стала плотно подкрадываться мысль, что пора бы уже заканчивать эти занятия с Райаном. Они стали ей в тягость. Слишком часто она стала думать об этом учителе. Слишком желанными стали эти уроки. Слишком много всего поднимается в ее душе, когда они смотрят друг на друга. Как она поступала в прошлые разы, когда почувствовала, что парень начинает занимать много места в ее думах? Она этот вопрос решала быстро: просто прерывала общение без каких-либо объяснений. И не важно при этом, что она около месяца могла ощущать тоску и боль по несостоявшимся отношениям. Так что Райан был неправ, когда делал предположение, что она совсем не испытывала влюбленности и страсти. Она еще как могла страдать из-за расставания с парнем, к которому у нее только начинали зарождаться чувства. И оттого, что Оливия сама чаще всего выступала инициатором расставания, она страдала еще сильнее. Но другого выхода Оливия не видела: слишком близких отношений она избегала. Оттого у нее не было ни жениха, ни лучшей подруги. И ни перед кем она не собиралась оправдываться за свой странный образ жизни. И даже себе она ничего не объясняла. Просто так нужно, и всё. Отношения, которые приближаются к красной черте, пора закруглять. Именно это она обдумывала, когда тикали последние минуты продленного урока с Райаном.
— Время вышло, — сказала Оливия. — Полчаса прошли.
— Хорошо, — смиренно ответил Райан. — Хочу попросить прощения за мою настойчивость.
— Всё в порядке. Мне, если честно, это даже приятно, — Оливия смущенно потупила взор. — С тех пор как ты перестал быть со мной наигранно милым, я, по крайней мере, почувствовала, что ты живой человек, а не робот.
— То есть? Ты что, сначала думала, что я робот? Я что, так выгляжу?
— Я скажу тебе, что я думала о тебе, но на следующем занятии. Время уже вышло.
— Хорошо, хорошо.
— Приятного вечера, — поспешно сказала Оливия.
— А тебе спокойной ночи.
Оливия подвела курсор к красной кнопке и еще раз посмотрела на Райана. Она просто ненавидела себя за то, что так быстро начала влюбляться в этого совершенно незнакомого человека. Как жаль, что этот процесс нельзя повернуть вспять. Нельзя поменять свои мысли и чувства, когда уже начинает зарождаться влюбленность, которая похожа на нежный светло-зелёный росток, способный пробить собой даже самый прочный асфальт. А ведь Оливия была уверена, что уже переросла все эти подростковые глупости.
После занятия с Райаном Оливия долго и кропотливо писала следующую главу. Сначала всё шло как по маслу. Информации ей хватало до тех пор, пока она снова не вернулась к теме кражи часов и денег. Как и зачем Тая ограбила Андреаса? У Оливии это просто не укладывалось в голове. А помимо всего прочего еще и всплыл какой-то совершенно побочный, но, по всей видимости, ключевой персонаж. Кто такая эта Ирина, с которой Тая говорила по телефону? В голову лезли самые безумные мысли: может быть, эта женщина шантажировала Таю? Бедной девушке пришлось поехать в Швейцарию и работать на износ, чтобы отдать деньги Ирине. Всё может быть. Оливия вольна была либо додумать эту сюжетную линию, либо всеми путями узнать правду. Странно было то, что, хотя Оливия и была писательницей, она очень мало выдумывала в своих книгах. Обычно она по крупицам собирала истории разных и совершенно никак не связанных друг с другом людей и переплетала их между собой, как тонкое искусное кружево. По крупицам собирались большие и маленькие истории и нанизывались на одну сюжетную линию, как бусы на нитку. Диалоги она могла воровать даже просто у прохожих. Внешность и характер она брала всегда у одного и того же человека, так как ей сложно было разделять эти два понятия. Оливия была убеждена, что именно характер придает форму внешним чертам. Улыбка, морщинки, взгляд, линии губ и форма носа — всё это не что иное, как резервуар для души. Меняется душа — меняется внешность. И все ее герои были реальными людьми, которым она даже не потрудилась сообщить, что сделала их прототипами персонажей своей очередной книги. Она просто брала человека и вплетала его в истории, почерпнутые уже у других людей. Так она обычно поступала с тех пор, как стала писать. Но именно в историю Таи ей пока не хотелось впутывать ни свои предположения, ни чужую историю.
Всю оставшуюся ночь Оливия думала, как бы ей найти тот недостающий пазл. Сейчас всё стало еще запутаннее, и теперь она не знала, в какую ей сторону двигаться. В долгих раздумьях она провела остаток ночи и только под утро смогла сомкнуть глаза.
Когда Оливия проснулась, солнце уже стояло высоко. Едва она открыла глаза, как в ее голове будто кто-то зажег лампочку. «Я знаю, что я сделаю», — уверенно подумала Оливия. Быстро приведя себя в порядок, она вышла из дома и направилась на станцию. В субботу клиника закрыта, но у Оливии есть ключи. Она без препятствий добралась до своей работы. Когда она вошла в клинику, ей даже стало не по себе от той тишины, которая сейчас царила в этих стенах. Обычно тут народу немерено, и все куда-то спешат и что-то от нее хотят. Но по выходным живая клиника превращается в бездушное здание. Оливия в полной мере ощутила слова доктора Кайзера, который на одном из собраний сказал, что клиника — это далеко не стены, а люди в них. Эти бесконечные споры между санитарками в подсобках. Постоянные перешептывания среднего персонала, тяжёлые вздохи пациентов. Доносившиеся из операционных голоса анестезиологов: «Господин такой-то, просыпайтесь! Операция закончилась! Дышите глубоко!» Всё-таки писать о живых и реальных людях Оливии было куда интереснее, чем придумывать несуществующий мир и персонажей с острыми ушами или злобными маленькими глазками. Именно так она и ответила одному редактору, который сказал ей, что в нынешнее время нужно писать фэнтези или хотя бы мистику. Книги этих жанров продавались как горячие пирожки. Пока Оливия рылась в своих ящиках в поисках нужных писем, ей снова вспомнился разговор с одним писателем. Он тоже, как и тот редактор, сказал, что нужно учитывать нужды публики, а не упрямо писать о том, что никому не интересно и не нужно. Очень часто на Оливию сыпалась критика со стороны редакторов и писателей. Они осуждали ее за гордость. Ведь ее упорство писать никому не нужные романы, где нет экшена и параллельной вселенной или хотя бы эротики, воспринималось как гордыня. «Ты считаешь, что все мы дураки, а ты одна умная? — говорили они. — Ты должна быть гибкой и уметь подстраиваться под нужды публики. Никто не говорит о том, чтобы ты теряла свой хребет. Но твой хребет должен быть гибким. А если ты не прислушаешься к нашим советам, то и не рассчитывай на сотрудничество с каким бы то ни было издательским домом». Бессмысленно было объяснять им, что ею движут совсем другие мотивы. Оливия никогда и не старалась объясняться перед своими читателями, которых было не так много, и тем более перед редакторами, которым она отправляла текст на правку. Оливия ни за что не смогла бы объяснить причину, по которой она начала писать книги. И даже если бы она рассказала, всё равно никто бы не поверил. Так что она просто писала изо дня в день, не ожидая ни критики, ни похвалы. Она не продвигала свои книги на рынках, не ожидала толпы читателей. Все ее книги скромно висели в книжных интернет-магазинах, куда их отправлял самиздат. Очень редко кто заглядывал на ее страницу. Читателей было мало, но и это Оливию больше радовало, чем расстраивало. Потому что ей хотелось закончить этот проект из двенадцати книг в спокойствии и без лишнего давления. Оливия знала, что голос в сердце не оставит ее в покое, пока она не закончит всю эту серию из двенадцати романов. И это была одна из главных причин, по которой она так старалась.
Оливия вынула из стола стопку писем и выбрала из них конверты с нужной фамилией и именем. На работу к сотрудникам часто приходят письма из разных казенных заведений. Письма Таи хранились в столе Оливии уже больше двух недель. Именно этим она и решила воспользоваться в это утро. Недолго думая, она положила письма к себе в сумку, порылась в базе данных и выписала себе адрес, где Тая снимала квартиру.
Тая жила в тридцати минутах ходьбы от клиники. Если ехать на метро, то это занимало меньше десяти минут. Оливия намеренно решила дойти до ее дома пешком, воспользовавшись навигатором. Ей хотелось узнать, какой путь преодолевала Тая каждый день из-за того, что у нее элементарно не хватало денег на билет.
Квартира, где жила Тая, располагалась прямо над небольшим овощным павильоном. Дом плотно прилегал с одной стороны к банку, а с другой стороны к прачечной. По домофону ответил женский голос. Оливия удивилась, ведь она уже слышала от других коллег, что Тая снимает комнату на подселении у одного старичка по имени Бернард. План ее состоял в том, чтобы разговориться со стариком и расспросить его о Тае. Может быть, он расскажет, как жила Тая всё это время и кто такая Ирина.
Услышав женский голос в домофоне, Оливия сконфузилась.
— Здравствуйте, меня зовут Оливия. Я принесла важное послание для госпожи Воронковой, — протараторила Оливия.
Если бы Оливия просто сказала, что принесла письма, ей бы наверняка сказали, чтобы она бросила их в почтовый ящик. А тут дверь запищала, и она вошла в светлый просторный подъезд. Когда она поднялась на третий этаж, у порога ее уже ждала пожилая женщина. На вид ей было около шестидесяти, но Оливия подозревала, что она куда старше. За время пребывания в Швейцарии она уже привыкла к тому, что люди здесь выглядят моложе своих лет.
— Здравствуйте. Я из клиники, где работает госпожа Воронкова. Могу я с ней увидеться? — поспешно проговорила Оливия.
— Здравствуйте, — приветливо ответила женщина. — А госпожи Воронковой нет дома. Разве вы не знали, что она после венчания уехала в Париж со своим мужем?
Оливия натянула на лицо крайне удивленное выражение.
— Правда? Я и не знала. В последнее время работы много. А после Парижа она вернётся сюда? Потому что у меня нет ее другого адреса.
— Я думаю, что после медового месяца она переедет к своему мужу. Но за вещами она всё равно приедет сюда. А что у вас там?
Оливия вынула из сумки письма и нерешительно стала мять их в руках.
— Даже не знаю, как поступить. Это очень важные письма. А кроме того, у меня есть к ней устное поручение.
— Вы можете пройти внутрь. Не нужно стоять на пороге.
Оливия вошла за порог и остановилась.
— А мне казалось, что здесь живет господин Нойгебауэр, — как бы невзначай сказала Оливия, осмотревшись вокруг.
— Бернард Нойгебауэр сейчас на курорте. После отъезда Таи он сразу же уехал к термальным источникам. А я его соседка Лизель. Он попросил присматривать за его квартирой, пока он отсутствует. Я как раз зашла полить цветы, и вы позвонили.
— Очень приятно познакомиться. Это очень мило с вашей стороны, что вы так отзывчивы к соседям.
— В этом нет ничего особенного. Я часто помогаю Бернарду по хозяйству. Он всегда был одиноким и беспомощным стариком. И всегда боялся, что вот так умрет в квартире — и никто не заметит. Вот поэтому и держал у себя постояльцев.
— Наверное, господину Нойгебауэру нелегко дается расставание с госпожой Воронковой.
— Я так не думаю, — ответила Лизель, и лицо ее вмиг стало каменным. — Она изрядно потрепала нервы старику, пока жила здесь.
— Неужели? Что же она такого сделала? — нахмурилась Оливия.
Лизель не стала даже ради приличия отказываться от этой темы разговора. Люди в Европе очень редко считают сплетни сплетнями. Это ведь просто информация. А вдруг она поможет кому-то?
— С того времени, как госпожа Воронкова поселилась у Бернарда, он совсем перестал принимать гостей, — с праведным негодованием заговорила Лизель. — Тая возомнила себя здесь хозяйкой и не давала Бернарду даже гулять одному. Несколько раз она выставила мою дочь Анку за дверь. Когда я узнала об этом, то пришла к нему, чтобы разобраться, но Тая меня даже не впустила за порог. Бернард сидел в этот момент в зале и даже не вышел узнать, зачем я приходила. Это Тая его не выпустила. Понимаете, Бернард уже очень старенький. Он плохо слышит и почти ничего не видит. Он добрый, доверчивый и совершенно не жадный человек. А кроме того, у него в этом городе совсем нет родственников. Госпожа Воронкова — настоящая хищница. Она пользовалась его беспомощностью. Жила за его счет и питалась на его деньги. Мне Бернард сам сказал: она берет у него деньги, и не только на продукты. Короче, страшный она человек. Только деньги ее интересуют. Откуда в такой молодой девушке столько корысти? Бернард уже давно хотел поехать к термальным источникам поправить здоровье, но не мог уехать и оставить квартиру на Таю. Неизвестно, что бы она тут развела в его отсутствие. Она очень коварная девушка. Втирается в доверие и потом выносит всё из дому. Вы ведь уже, наверное, слышали о краже дорогих часов? Наверняка для вас это не новость, если вы работаете с госпожой Воронковой в одной клинике.
— Да, я уже слышала об этом… — задумчиво протянула Оливия. — Но ведь владелец часов сам снял с нее все обвинения.
Лизель покачала головой.
— Я это знаю. Уверена, что неспроста он снял с нее все обвинения. Она наверняка нашла какую-то лазейку и выкрутилась. У нее очень изощренный ум. Вы ее просто мало знаете, а я тут по соседству живу и всё вижу.
— Но должна сказать, что как врач она очень компетентная. Многие пациенты пишут о ней восторженные отзывы.
— Не спорю. Может быть, как врач она и хорошая, но это не отменяет того, что у нее ужасный характер. Она корыстная и жестокая. Даже то, что она увела чужого мужа, уже о многом говорит. Но я не хочу об этом говорить, это не моё дело. Я вообще не люблю распускать слухи и говорить негативное о других людях, какими бы они ни были.
Оливия растерянно опустила глаза. В горло словно вонзились колючки. Слушать такое о Тае становилось с каждым разом всё невыносимее. Вся внутренность Оливии противилась этим словам. Она просто отказывалась верить во всё это.
— Ах, я совсем забыла. Мне ведь еще нужно успеть в банк до обеда, — встрепенулась Оливия. — Спасибо большое за помощь.
— Пожалуйста. Но я вам ничем не помогла, — Лизель пожала плечами.
Оливия засунула письма обратно в сумку и поспешила распрощаться с Лизель.
— Я потом сама ей их отдам, — сказала Оливия с вежливой улыбкой.
— Как хотите.
Оливия поспешно открыла дверь и нырнула за порог.
— Рада была с вами познакомиться, — сказала Лизель. — Вы очень приятная молодая девушка. Вы ведь не здешняя?
— Нет. Я приезжая.
— Но у вас замечательный немецкий, — похвалила Лизель.
Оливия благодарственно кивнула и поторопилась удалиться. Ей казалось, что еще немного общения с Лизель — и она начнет задыхаться.
Выйдя из подъезда, Оливия направилась к ближайшему парку. Ветер дул со стороны озера, неся с собой взвешенные в воздухе капли. В бесконечную лазурь над головой были вкраплены взбитые барашки облаков, напоминая пики альпийских сливок. Жаль, что в этом городе не всегда стоит такая приятная погода. Люди неспешно прогуливались вдоль зеленых аллей, скользили по тротуарам на электросамокатах. Странно, что в этом большом и деловом городе все такие спокойные и тихие. Никто никуда не спешит. Все друг друга ждут, уступают. Даже время тут как будто течет медленно. Оливия пересекла натоптанную тропинку и уселась на резную лавочку.
— Что же это такое? — шептала она сама себе. — Куда ни глянь, а ее всюду не любят. Что же ты за человек такой, госпожа Воронкова? Как за такое короткое время пребывания в Цюрихе ты успела нажить себе столько недоброжелателей? Ведь их куда больше, чем тех, кто тебя любит. Если не считать пациентов, то тех, кому ты нравишься, можно по пальцам пересчитать. Нет, нужно что-то делать. Нужно быть смелой и признать, что это была плохая идея — писать об этой истории. Надеюсь, это будет моим единственным провалом. Нужно оставить эту затею и начать писать другую книгу. Ах, как же жалко потраченного времени!
Оливия с досадой стукнула себя по коленке. Ни на что она не была такой жадной, как на время. Оливия ужасно огорчалась, когда вдруг понимала, что хотя бы час ее времени прошел бездарно. В такие минуты она злилась на себя и жалела о том, что бестолково потраченные минуты уже никогда не вернуть. Это была еще она причина, по которой она не хотела иметь близких друзей. Ведь они требуют много времени и внимания. И не всегда проведенное с друзьями время проходит с пользой. Оно, конечно, куда веселее и приятнее — гулять и развлекаться всю ночь. Но Оливия всё равно не смогла бы расслабиться, шатаясь по барам, кинотеатрам, боулингам и так далее. В это было сложно поверить, но ей действительно нравилось быть занятой работой, творчеством, учебой. А так как эту странность в ней никто не мог понять, все считали ее занудой, которая не умеет расслабляться. Ведь это проще — повесить такое клеймо на того, кто не похож на большинство. Тогда собственная совесть не так грызет. Всем нужны развлечения, а кому они не нужны? И если кто-то развлекается иначе, то он просто бухтило и мухомор.
Оливия вздохнула: «Как же быть?» В такие минуты ей хотелось всё бросить. Она уже несколько раз порывалась оставить этот проект из двенадцати романов, и жить себе дальше. Заниматься чем-то другим. В конце концов, у нее два высших образования. Если будет скучно, то можно поступить еще в один университет, на заочное отделение. Начать учить еще один иностранный язык. Много чем можно было бы заняться: устроиться на другую работу, переехать в другой город. Или вообще просто жить как все: начать планировать семью, позволить себе влюбиться с головой хоть в того же Райана.
«Мы начали бы встречаться по скайпу, — рассуждала про себя Оливия. — Потом он приехал бы сюда, в Цюрих, и мы наконец встретились бы. На первых порах вели бы себя как двое влюблённых дураков: говорили бы о всяких пустяках, смеялись над нелепостями и, сами того не замечая, пытались бы произвести друг на друга впечатление. А потом я бы поехала к нему. И если бы у нас всё сложилось, он сделал бы мне предложение. Я бы тогда принялась судорожно обмахивать лицо руками, словно веером. Так ведь делают девушки, когда пытаются скрыть слёзы радости и восторга. А потом, немного успокоившись, ответила бы согласием.
После скромной свадьбы мы стали бы жить вместе. Сначала нас переполняли бы энтузиазм и надежды. Мы переехали бы в просторный дом, затеяли ремонт, стали бы строить планы на будущее, мечтать о детях. Если бы всё сложилось удачно, я родила бы одного или двух ребятишек. Стала бы хорошей мамой и женой. Со временем наши чувства постепенно остыли бы, и мы превратились бы в соседей, которых по какой-то причине связывают общие дети. Мы не ссорились бы, я не устраивала бы сцен, если бы он возвращался домой поздно. Со стороны мы выглядели бы вполне счастливой семьёй. Я была бы всем довольна, во всяком случае, именно это говорила бы себе и окружающим. И только изредка, по ночам, когда я закрывала бы глаза, передо мной возникали бы они - герои моих ненаписанных книг. Они никогда не оставили бы меня в покое. С немым укором следили бы за тем, как я проживаю собственную жизнь, так и не дав им выхода в наш мир. Я не вплела их в строки, не наделила голосами, не раскрасила словами. Они так и не обрели плоть, оставшись существовать в невидимой параллели несказанного и ненаписанного.
Однажды я решила бы, что пора наконец довести до конца дело своей молодости, и, возможно, даже села бы за компьютер. Но довольно скоро обнаружила бы, что работа даётся мне с трудом. Я буксовала бы на каждом абзаце, мучительно подбирала слова, потому что время прошло, а я растеряла прежнюю лёгкость и навык. К тому же к тому времени я была бы слишком занята детьми и, чего уж там, слишком привыкла бы к размеренной семейной жизни, чтобы снова заставлять себя часами сидеть над рукописью. Мне пришлось бы заново разрабатывать руку, возвращать себе способность видеть и слышать своих героев. Но хватило бы у меня на это терпения?
В конце концов я всё бросила бы, утешая себя мыслью, что всему своё время и некоторые вещи нужно было делать тогда, когда для них ещё оставалось место в жизни. Голос, который когда-то подсказал мне взяться за перо, постепенно перестал бы со мной разговаривать. Ведь я дала бы ему вполне убедительное оправдание: семь уже написанных книг. Семь книг! Разве этого мало? Разве не могла бы я считать, что выполнила своё предназначение?
Тогда этот голос нашёл бы себе другую голову и вложил бы в неё ту же мечту, то же беспокойное желание творить. Ведь всё, что должно быть написано и сказано в этом мире, рано или поздно всё равно находит себе выход. И если не через меня, то через кого-нибудь другого. И вот однажды, уже в глубокой старости, я случайно наткнулась бы на книги, в которых зазвучали бы мои невысказанные слова и ожили мои несостоявшиеся истории. Их написал бы кто-то другой. Не я. Кто-то более сильный, настойчивый, способный довести начатое до конца. И как же мне было бы больно! Но не потому, что пострадало бы моё тщеславие, не потому, что кто-то другой получил бы признание за то, что когда-то могло принадлежать мне. Нет. Боль была бы совсем иной. Я мучилась бы от осознания того, что не справилась с возложенной на меня задачей, что не сумела исполнить то, ради чего когда-то получила этот дар. Меня стало бы преследовать странное чувство, будто кто-то жестоко меня подставил. Будто меня обманули, предали, причём сделали это самым подлым образом. Да, конечно, я думала бы именно так. Искала бы виноватых где угодно, только не в себе. Мне было бы гораздо легче поверить, что кто-то лишил меня моей судьбы, чем признать простую и неприятную правду: я сама от неё отказалась. Я не смогла бы признаться себе, что сдалась лишь потому, что Тая Воронкова оказалась не такой хорошей девушкой, какой мне хотелось её видеть. Потому что я не сумела полюбить свою очередную героиню, принять её недостатки, понять её поступки и, самое главное, найти для неё оправдание. Я не дала ей права быть несовершенной. А значит, не дала права на жизнь.
Какая глупость! Нужно что-то делать. Нельзя просто сидеть и ждать, пока всё это станет правдой. Нужно срочно с кем-нибудь поговорить. Я должна разобраться в происходящем. Я должна справиться с этим».
Оливия достала телефон и открыла переписку с Райаном.
«Знаешь, почему я пишу книги?» — набрала она сообщение и без раздумий отправила ему.
Через несколько секунд сообщение было просмотрено.
«И почему же?» — спросил Райан.
Оливия без каких-либо сомнений нажала на вызов.
— Алло, — послышался чуть настороженный голос Райана.
— Ты еще спишь?
— Нет. Мне что, больше делать нечего в шесть утра в выходной день?
— А зачем тогда ответил на сообщение?
— Я подумал, что ты сошла с ума.
Оливия поперхнулась.
— Что это значит? — спросила она.
— Ты что, не заметила, что ты написала и позвонила мне вне времени наших занятий?
— Я потом оплачу тебе этот час. Только удели мне немного времени.
— Я уделю тебе время, если ты в этот раз сделаешь исключение и не будешь ничего оплачивать.
Оливия поджала губы. Конечно, сейчас эмоции зашкаливают, но она не могла уступить. Сейчас она ему уступит в этом, потом еще в чём-то, и тогда всё в ее жизни покатится к чертям собачьим.
— Хорошо. Я куплю у тебя урок на завтра, и мы поговорим потом.
— Стой! — вздохнул Райан. — Ты знаешь, что ты ослица?
— Знаю, — рассмеялась Оливия. — Ну, так что?
— Хорошо. Давай поговорим этот час, а потом ты оплатишь занятие. Следи за предлогами и постарайся использовать в тексте как можно больше новых идиом и фразовых глаголов.
— Спасибо.
— Рассказывай.
Оливия выдохнула.
— Когда мне было семнадцать, я в первый раз влюбилась, — начала она сумбурно и отрывисто. — Но эта история закончилась ужасно. Я сейчас уверена, что именно она подтолкнула меня к творчеству. Я думаю, что расскажу тебе об этом на тридцать девятом занятии. Сейчас не об этом. Из-за того, что со мной случилось в семнадцать лет, я стала очень занятой. Сначала мне это было нужно, чтобы как-то жить дальше. Чтобы спать по ночам и не думать о том, как уйти из жизни. Короче, это тоже не то. Я не об этом хотела сейчас рассказать. Я просто стала много учиться. Помимо учебы посещала танцы, музыкальную школу. Мне нужно было находиться в окружении людей, чтобы слушать их, а не себя. Потому что я не могу слушать свою историю. Но нет. Я не про это хотела тебе рассказать.
— Так… — нетерпеливо оборвал ее Райан. — Давай ты сейчас успокоишься, сделаешь вдох и выдох и начнешь с главного. То есть ты расскажешь, почему же ты всё-таки начала писать книги.
Оливия закатила назад голову, закрыла глаза и шумно вздохнула. Ее всю рвало на части изнутри. В первый раз за долгое время ей так хотелось говорить о себе. О том, что же на самом деле приключилось. Но она совсем не знала, как это делать правильно: не знала, каково это — говорить о себе. С чего начать и как продолжить. После очередного выдоха Оливия сделала еще одну попытку:
— Я летела в самолёте. В очередной раз убегала от самой себя. В то время я жила в Монголии, в небольшом посёлке на границе с Тывой. Проработав там полгода, я накопила денег на билет и отправилась на Алтай. Там жила моя давняя знакомая из Туркменистана, которая обещала помочь мне с трудоустройством. Перелёт поначалу проходил спокойно. Я размышляла о том, чем могла бы заняться на Алтае помимо работы, куда сходить, что посмотреть, как устроить свою жизнь на новом месте. Рядом со мной летела молодая монгольская семья. По-видимому, муж, жена и их прехорошенькая дочка лет девяти. Её звали Сарнай. Красивое монгольское имя, которое переводится как «роза». Всю дорогу девочка чувствовала себя ужасно. Её тошнило, она дрожала, жаловалась на боль в ушах. Сидела бледная как полотно, почти не шевелилась и неподвижно смотрела в одну точку. Родители уже не знали, чем облегчить её страдания. Мне стало жаль малышку, и я решила купить для неё в SkyShop красочную книгу. В ней было двенадцать детских сказок. Двенадцать историй, двенадцать принцесс. Я знала, что девочкам её возраста обычно нравится что-то подобное, хотя выбор в магазине оказался не слишком большим. Чтобы хоть немного отвлечь Сарнай, я начала листать книгу вместе с ней. К моему удивлению, она так увлекла меня саму, что я даже пожалела, что купила её не себе. И, как ни странно, яркие иллюстрации действительно помогли девочке отвлечься. Всю оставшуюся дорогу мы придумывали собственные сказки, совершенно не заботясь о том, насколько они соответствуют написанному в книге. Но самым забавным оказалось другое. Стоило мне начать читать вслух, как Сарнай тут же меня останавливала. Она смотрела на иллюстрации и просила рассказать историю, изображённую на картинке, а не ту, что была напечатана под ней. Поначалу я никак не могла понять, чего она от меня хочет. Почему ей неинтересно слушать настоящую сказку? Что такого она видит на этих картинках? Я до сих пор помню её ответ: «Они ведь всего лишь принцессы, которых на самом деле не было. Мне неинтересно. Ты расскажи про тех, которые есть. Про настоящих принцесс, которые вокруг нас».
Я взяла её за руки и всю оставшуюся дорогу рассказывала сказки, придумывая их прямо на ходу и переделывая на свой лад. Сначала мне было непросто. Я не знала, с чего начать, как связать отдельные образы в историю, как наделить их характерами и поступками. Но постепенно вошла во вкус. Мне даже стало казаться, что я сама начинаю верить в существование этих принцесс. Когда Сарнай наконец уснула, в моей голове вдруг начала проясняться какая-то картина. Будто все эти принцессы вышли из страниц книги и с тех пор ходили за мной по пятам. Я не знаю, как это объяснить, но в тот момент я совершенно ясно поняла, что мне делать дальше. Я до сих пор не знаю, что это было - сон, видение или что-то ещё. Когда Сарнай уснула, я тоже закрыла глаза. И вдруг пространство передо мной словно раздвинулось, как тяжёлый занавес, а за ним я увидела ангела. Он смотрел на меня с такой любовью, что я даже не сразу осмелилась ответить ему взглядом. Да, не удивляйся. Я стала христианкой, ещё живя в Монголии. Но никогда прежде не думала, что ангелы могут смотреть прямо на меня. Мне казалось, что у Всевышнего слишком много детей, слишком много забот и дел, чтобы останавливаться на ком-то одном. Я не думала, что моя жизнь может быть Ему настолько интересна. Ангел ничего мне не сказал, да и я ничего не спросила. Но когда я открыла глаза, во мне возникло совершенно ясное понимание: я должна писать. Я поняла, что мои бесконечные скитания и попытки скрыться от собственного прошлого закончатся, когда я расскажу эти двенадцать историй. Мне вдруг стало ясно, что Бог никогда не хотел, чтобы я всю жизнь странствовала по миру, убегая от того, что однажды со мной произошло. Но Он видел, что сама я не в силах остановиться. Я осознала, что Ему известна вся моя история. Даже тогда, когда мне никто не верил, Он знал, как всё было на самом деле. И в тот страшный момент, когда меня изгнали из нашего большого клана, Он тоже был рядом. После этого видения в самолете мои скитания обрели смысл. Теперь я уже не просто убегала от прошлого, я искала истории. И это было совсем другое ощущение. Я словно получила возможность превратить всё пережитое во что-то осмысленное, найти в собственном пути не только боль, но и предназначение. Я точно знаю: когда закончу двенадцатую сказку, то смогу наконец принять себя и всё, что мне довелось пережить. Не пытаться забыть, не оправдываться, не искать способа убежать от воспоминаний, а принять всё как часть собственной жизни. Я перестану бояться и смогу смело двигаться дальше. Но уже не в качестве изгнанницы, а в качестве путешественницы. Вот почему я пишу. Я знаю, что мне это необходимо. Я знаю, что небеса помогают мне. За всё это время я не раз порывалась остановиться. Мысль бросить всё настолько прочно засела у меня в голове, что я даже сумела убедить себя: видение в самолёте было всего лишь яркой галлюцинацией, порождённой усталостью и воображением. Мне захотелось оставить всё позади, и произошло это не без постороннего влияния. Однажды мама сказала, что всё, чем я занимаюсь, - ерунда. Что мои книги никому не нужны, потому что у меня совсем нет читателей. И тогда я впервые всерьёз задумалась: а что, если она права? Если никто не читает мои книги, значит, никто и не заметит, когда я перестану писать. Кому, в сущности, есть до этого дело? Книги, которые никто не читает, мертвы. И едва я успела об этом подумать, как тем же вечером совершенно случайно наткнулась на книгу пророка Иезекииля. Я прочитала отрывок, который произвёл на меня такое впечатление, что я ещё долго не могла от него отойти. Бог привёл пророка в поле, усеянное человеческими костями, и спросил его:
«Сын человеческий! Оживут ли кости сии?»
Пророк Иезекииль ответил:
«Господи Боже! Ты знаешь это».
Тогда Бог повелел пророку изречь слово над этими костями. Иезекииль исполнил повеление Господне:
«Кости сухие! Слушайте слово Господне! Так говорит Господь Бог костям сим: вот, Я введу дух в вас, и оживёте. И обложу вас жилами, и выращу на вас плоть, и покрою вас кожею, и введу в вас дух, и оживёте, и узнаете, что Я — Господь».
И всё произошло так, как повелел Бог. Мёртвые кости облеклись жилами и плотью. Но и это было ещё не всё. Они ожили лишь тогда, когда Бог вдохнул в них жизнь.
Ты можешь мне не верить, но я увидела в этом совершенно ясное указание для себя. Мне вдруг открылся смысл этой истории. Кости - это истории реальных людей, разбросанные по полю жизни. Каждая из них существует сама по себе, но, соединяясь с другими, становится частью чего-то большего. Частью одной книги. Когда я пишу, эти истории обретают форму, плоть, становятся зримыми и осязаемыми. Но оживут ли они по-настоящему, зависит уже не от меня. Я не обладаю дыханием жизни. Я могу лишь быть послушной, как Иезекииль, который обошёл поле с костями и произнёс над ними слово, повинуясь воле Бога. Я могу рассказать эти истории, но не мне решать, кому они принесут жизнь и найдут ли вообще отклик в чьём-то сердце. С того времени я перестала сомневаться в том, что делаю. Я оставила все попытки самостоятельно продвигать свои книги. Просто пишу и молюсь за каждого, кому когда-нибудь доведётся их прочитать. Прошу Всевышнего о том, чтобы Он не позволил этим книгам ожить, если они способны хотя бы одной душе причинить вред
Оливия умолкла. Райан пристально вслушивался в каждое ее слово, словно боясь упустить хоть что-то из сказанного ею.
— Нет. Бросать нельзя, — твердо заявил Райан, нарушая тишину. — Тебе нужно лишь попробовать еще раз. Заглянуть еще раз под ослиную шкуру и увидеть, какую тайну она скрывает.
— Мне грустно это признавать, но тут нет никакой тайны. Всё банально и просто: Тая задолжала денег некой Ирине и поэтому стала всеми силами искать возможности заполучить их. Она начала встречаться с Томасом Кайзером, рассчитывая на его материальную помощь и поддержку. Но, видимо, Томас не торопился обеспечивать ее, и тогда Тая его просто обворовала. Что там были за часы, никто до сих пор не знает. Но, видимо, это была антикварная вещь, так как доктор Кайзер приложил все усилия, чтобы их вернуть себе. Но и это еще не всё: вместе с часами пропала крупная сумма денег из сейфа. Судя по всему, Тая всё хорошо просчитала и спланировала. Кроме того, она обворовывала старенького дедушку, у которого снимала жилье. Видимо, ей очень нужны были деньги. Но что бы там ни было, мне сложно продолжать эту историю. Как мне писать дальше и зачем это нужно, если я не могу найти слов, чтобы понять ее действия и уж тем более оправдать? А если я не могу любить своего героя и понять его мотивы, то это провал. Это вводит меня в ступор. Я чувствую, что выдыхаюсь, и боюсь, что это конец для меня как для писателя.
Райан почесал щетинистый подбородок, и его темно-карие глаза подернулись задумчивой дымкой.
— Подожди. Не надо так спешить. Дай себе время на размышления. Можешь сделать перерыв на неделю, но бросать не надо.
— Ты думаешь?
— Я больше чем уверен, что так будет правильно. В конце концов, ты ведь сама ищешь предлог, чтобы продолжить этот роман, а иначе ты не стала бы мне всё это рассказывать.
Оливия бросила на него отрытый и доверчивый взгляд.
— Ты, как всегда, прав, — ответила она.
— Я уверен, что это будет уникальная книга. Не бросай.
— Хорошо, — пообещала Оливия.
Райан мягко улыбнулся, и на его подбородке показалась милая ямочка.
— Когда ты такая смиренная и кроткая, то выглядишь вдвойне симпатичней, — понизив голос, сказал Райан.
— Ты ведь сказал, что я ослица, — рассмеялась Оливия.
— Нет. Ты просто живешь под ослиной шкурой.