6. Кружок Станкевича

Из профессоров некоторое влияние оказал на Каткова только М.Г. Павлов, у которого жил Катков и который был одним из первых провозвестников шеллингианства в Московском университете. Как известно, в то время русская молодежь бредила Гегелем и Шеллингом; увлечение Францией заменилось увлечением германскою наукою и германскою поэзией. Вероятно у Павлова же Катков познакомился и с Николаем Владимировичем Станкевичем, который ввел его в свой кружок около 1837 г.

18-летним студентом Катков перевел «Историю Средних веков» О. Демишеля, а в 1838 в «Московском наблюдателе» Катков поместил перевод статьи Г. Ретшера об эстетике Гегеля, что было первым ознакомлением русской публики с творчеством великого философа. В 1838 в «Сыне Отечества» был опубликован переведенный Катковым первый акт «Ромео и Джульетты». Одновременно Катков пробовал свои силы и как критик, поместив в «Отечественных записках» статьи, названия которых говорят сами за себя — «О русских народных песнях», «Об истории древней русской словесности Максимовича», «Сочинения гр. Сарры Толстой», «Отзыв иностранца о Пушкине». В 1840 Катков перевел с английского роман Ф. Купера «Следопыт».

Интерес к литературе и философии привел его в кружок Н.В. Станкевича. В этом кружке благодаря удивительному дару Станкевича сближать людей состояли будущие западники (Т.Н. Грановский, В.Г. Белинский), революционеры (А.И. Герцен, М.А. Бакунин), славянофилы (К.С. Аксаков). Катков быстро выдвинулся в кружке благодаря своим литературным способностям, знанию философии и владению языками.

Знаменитый кружок Станкевича возник в Московском университете в 1833 году. Популярность кружка объяснялась творческой и дружелюбной атмосферой встреч.
Интеллигентный и тактичный Н.В. Станкевич сглаживал крайности и примирял членов объединения, часто расходившихся из-за различия теоретических убеждений. Кружок не являлся политической и революционной организацией, он имел характер дружеских собраний (заседания были открытыми, вступление новых членов не фиксировалось и не регламентировалось). В первый, университетский период (до 1834) в кружок входили студенты Московского университета: Я.М. Неверов, С.М. Строев, поэты В.И. Красов, И.П. Клюшников и А.А. Беер. В 1832 году в кружок вошел Константин Аксаков.

Второй, послеуниверситетский период (1833-1837 гг.)— наиболее активный в деятельности кружка. В то время в кружке принимали участие В. Белинский, В. Боткин, М. Бакунин и др. Все они увлекались гегельянством, причем извлекали из этой системы примирительную ее сторону, умеряя сухой рационализм Гегеля поэтическим влиянием Шеллинга. Увлечение это доходило до того, что по воспоминаниям - «у них отношение к жизни, к действительности сделалось школьное, книжное, что, например, человек, который шел гулять в Сокольники, не просто гулял, а отдавался пантеистическому чувству своего единства с космосом, и если ему попадался по дороге солдат под хмельком или баба, вступавшая в разговор, философ не просто говорил с ними, но определял субстанцию народности в ее непосредственном и случайном проявлении. Слеза, навертывавшаяся на глаза, также строго относилась к своей категории – к трагическому в сердце».

Все споры, пререкания, размолвки между тогдашнею молодежью имели своим предметом все ту же немецкую философию или проистекали из нее. Она не только живо интересовала умы, но и составляла основание всего миросозерцания молодежи. К этому направлению примкнул и Катков, и первые его статьи, написанные в 1839–1840 гг., носят на себе сильную печать Станкевичевского кружка. Все друзья ценили его солидные познания в области философии и он, будучи хорошо знаком с немецким языком и читая Гегеля в подлиннике, стал, вместе с Боткиным и Бакуниным, руководителем Белинского в занятиях германскою философией. Особенно сблизились Катков с Белинским после отъезда Станкевича за границу в 1837 г. Последний в то время интересовался эстетическими вопросами и даже создал свою особую теорию изящного, но, как писал Белинский В. Боткину: «Катков стакнувшись с Егором Федоровичем (так называли в кружке Гегеля) разбил в прах мою прекрасную теорию».

Центром притяжения и неослабевающим источником уз товарищества в кружке был, несомненно, сам Станкевич. Уйдя из жизни в 27 лет, он остался в памяти всех когда-либо знавших его людей человеком замечательным и незаурядным. Его личность современники рисуют в удивительно похожих выражениях уважения, искренней симпатии и благодарности. «К Станкевичу, – вспоминал Катков, – как нельзя более идет слово поэта: Gemeine Naturen zahlen mit dera was sie haben, schone – mit dem was sie sind [Вульгарные натуры платят тем, что у них есть, прекрасные – тем, что они есть сами (нем.)]. В этом человеке заключалось что-то необыкновенное, обаятельное, живо говорившее и тогда, когда он молчал. В нем была сила, приводившая в связь и согласие самые разнородные элементы. Мы надеемся со временем познакомить ближе наших читателей со Станкевичем, который хотя и не оставил по себе заметного следа в литературе, но прекрасный образ которого тем не менее принадлежит истории нашего образования».

Но и другие члены кружка также попытались донести до нас силу обаяния этого человека. Константин Сергеевич Аксаков оставил полную интересных деталей картину истории кружка и его лидера: «Станкевич сам был человек совершенно простой, без претензии и даже несколько боявшийся претензии, человек необыкновенного и глубокого ума; главный интерес его была чистая мысль. Не бывши собственно диалектиком, он в спорах так строго, логически и ясно говорил, что самые щегольские диалектики, как Надеждин и Бакунин, должны были ему уступать. В существе его не было односторонности; искусство, красота, изящество много для него значили. Он имел сильное значение в своем кругу, но это значение было вполне свободно и законно, и отношение друзей к Станкевичу, невольно признававших его превосходство, было проникнуто свободною любовью, без всякого чувства зависимости. Скажу еще, что Бакунин не доходил при Станкевиче до крайне безжизненных и бездушных выводов мысли, а Белинский еще воздерживал при нем свои буйные хулы».

Когда в 1837 году из-за открывшейся чахотки Станкевич вынужден был уехать на лечение за границу, атмосфера в кружке сильно изменилась. Как отмечал К. Аксаков, «свобода перешла в буйное отрицание авторитета, выразившееся в критических статьях Белинского, – следовательно, перестала быть свободою, а, напротив, стала отрицательным рабством.

Вспыхнула борьба за лидерство. В дружбе-соперничестве сошлись «неистовый Виссарион» (по определению Станкевича) и неукротимый Михаил Бакунин. Вступив в кружок в 1835 году, позднее других, Бакунин, искусный полемист и оратор, развил бурную деятельность и среди товарищей, и в московском обществе. Войдя в салон Е. Г. Левашовой, он нашел покровителя в лице П. Я. Чаадаева. Какое-то время Бакунин жил в доме Станкевича в Большом Афанасьевском переулке, а позже переселился во флигель на Новой Басманной улице, став соседом Чаадаева[164]. Константин Аксаков, одним из первых в кружке подружившись с будущим вождем анархизма и перейдя с ним на «ты», испытал на себе все перепады его взрывной и непредсказуемой натуры.

По силе характера и темпераменту молодой Катков не уступал своим наставникам и старшим товарищам. Характер и особенности связи между товарищами внутри кружка после отъезда Станкевича стали меняться. Первоначальное его ядро распалось, а второе так окончательно и не сформировалось. Взять на себя роль лидера после Станкевича и заменить его не смог никто.

Позднее Катков снова пришел на помощь Белинскому, когда тот «утомился отвлеченностью» и «жаждал сближения с действительностью». Но все же поначалу некоторое расстояние отделяло молодого студента от литературного критика, успевшего уже заслужить известность. С середины 1837 года Белинский стал сближаться с Катковым. В письме к Бакунину (21 сентября 1837 года) он пишет: «Начинаю сходиться с Катковым и ценить его – чудесный малый!»[168] Но затем, утверждает А. А. Корнилов, «как только явился в Москву в декабре 1837 года Мишель (Бакунин вернулся из Прямухино. – А. Л.), он тотчас же оттеснил Каткова на второй план.»[169] и поселился у Белинского в доме. Расстояние между Катковым и Белинским значительно сократилось к 1839 г., когда Катков сдал магистерский экзамен и сам выступил на литературном поприще. Впрочем, еще на студенческой скамье он работал для печати, участвуя в переводе с французского книги Демишеля «История средних веков» (М. 1836) и в записывании и составлении лекций профессора И.И. Давыдова, которые вышли в свет под заглавием: «Чтение о словесности» (М. 1837). Затем в «Сыне Отечества» (1838 г., кн. I) был напечатан первый акт трагедии Шекспира «Ромео и Юлия» в переводе Михаила Каткова.

В 1838 году Белинский приступил к изданию «Московского Наблюдателя», основною задачей которого было установить здравые, построенные на философских принципах, понятия об искусстве и утвердить на них критику современных явлений русской литературы. Катков стал сотрудничать в этом издании. Он дал в журнал перевод статьи Ретшера «О философской критике художественного произведения», к которой сделал свое предисловие. Там же был помещен ряд его стихотворных переводов из Гейне и несколько сцен из «Ромео и Юлии».

Эти первые шаги Михаила Каткова на литературном поприще вызвали искренний восторг среди участников кружка. Белинский относил его переводы к первоклассным явлениям в сфере русской литературы. И, действительно, они обнаруживали в авторе большой вкус и недюжинное уменье владеть языком. «Московский Наблюдатель» просуществовал недолго и скоро прекратился, поставив в тяжелое материальное положение всех своих участников. Особенно нуждались Белинский и Катков, ведь Катков должен был содержать своим трудом не только себя, но старушку мать и брата, приготовлявшегося к университету. Но не подлежит сомнению, что Катков искренно увлекался как философией, так и поэзией.

В литературных воспоминаниях Панаева рассказан случай из жизни Каткова, который в то время зачитывался Гофманом и до того увлекся этим писателем, что хотел непременно попасть в погребок (Weinkeller), играющий большую роль в произведениях знаменитого немецкого рассказчика, и пригласил Панаева посетить такое заведение. Когда же Панаев отказался, разъяснив Каткову, что в Петербурге погребков на немецкий лад не существует, Катков не поверил и серьезно на него обиделся.

По окончании университета Михаил, несмотря на затруднительное материальное положение, уже через год сдал магистерский экзамен. И тут ему улыбнулось счастье, он, уже известный в Москве литератор и переводчик, получил в 1839 году от Краевского приглашение участвовать в петербургских «Отечественных Записках». Катков тут же поехал в столицу для свидания с Краевским, уговорился с ним относительно условий своего сотрудничества и вернулся в Москву, очарованный ласковым и радушным обхождением петербургского издателя. Он с редкою энергиею принялся за литературный труд. Начал он с перевода статьи Варнгагена фон Энзе о Пушкине; затем следовали статьи «О русских народных песнях», об «Истории древней русской словесности» Максимовича, о сочинениях графини Сарры Толстой. Кроме того он продолжал заниматься переводами из Шекспира и Гейне и вел чрезвычайно деятельно библиографический отдел в журнале. На основании этого Белинский в 1840 году написал, что «Отечественные Записки» существуют трудами только трех людей: Краевского, Каткова и самого Белинского.

В. Белинский присоединился к работе в журнале несколько позже Каткова. Теперь, т.е. с начала мая 1839 г. материальное положение Каткова несколько улучшилось. В замечательной статье о сочинениях графини Сарры Толстой - воспетой Жуковским семнадцатилетней поэтессы, которая впадала в экстазы и ясновидение, Катков дал волю своему тогдашнему поэтическому настроению и пришел к замечательному выводу. Он полагал, что в подобном состоянии человек иногда вернее прозревает истину, чем при помощи холодного, все взвешивающего рассудка.

Эта статья, как и статья о русских народных песнях обратили на себя общее внимание и доставили только что достигшему гражданского совершеннолетия Каткову громкую известность. В 1839 году выходит его статья «Песни русского народа», основные положения которой определят его взгляды едва ли не до конца жизни. Катков не менялся. Менялось время и его современники. Полемизируя со славянофилами, категорически не принимавшими петровские реформы, он пишет в этой статье: "Только с Петра возникла Россия, могучее, исполинское государство; только с Петра русский народ стал нациею, стал одним из представителей человечества, развивающим своею жизнию одну из сторон духа; только с Петра вошли в его организм высшие духовные интересы, только с него начал он принимать в себя содержание развития человечества. А до Великого у нас не было ни искусства, в собственном смысле этого слова, ни науки" [Катков 1839: 8].

Петр в каком-то смысле ответил на запрос народа. Ибо Российская империя, российское государство, по Каткову, есть порождение русского народа, и в этом его величайшая историческая заслуга, поскольку именно созданная Петром империя ввела в Россию европейскую цивилизацию, поставив страну в круг мировых держав:

"Кто же после этого скажет, что жизнь русского народа была бесплодна? Кто будет жаловаться, что он во все времена своего продолжительного существования ничего не совершил, ничего не породил?.. Разве ничего не значило породить эту неодолимо мощную и внутри и вне, эту необъятную монархию? Разве эта монархия не свидетельствует о дивной силе народа, ее создавшего? Какое государство, укажите, может сравниться с нею по объему и могуществу и по изумительной силе ассимилирования?" [Катков 1839: 36]

Творческая потенция, считает Катков, теперь только у самодержавия, которое европейской культурой вдохнуло жизнь в огромный государственный организм, созданный народом. Именно при Петре, благодаря его Табели о рангах возникает то, что ныне именуется лифтом,— движение из низших сословий в высшие, без насилия и революций. Это путь самого Каткова, от нищего разночинца поднявшегося до тайного советника. Таков вкратце смысл историко-культурной концепции Каткова, определившейся еще до 1840 года.

«Отечественные записки»,— писал Белинский В. Боткину 4 октября 1840 года,;— издаются трудами трех только человек— Краевского, Каткова и меня» [Белинский 1956: 557]. Однако позиция Каткова отличалась от позиции Белинского. Он западник, но Белинский упрекает Каткова в «москводушии». Он защищает европейскую культуру с ее традицией личной независимости, самодеятельности; для него в эти годы, как и для других «русских европейцев», совершенно неприемлема идея «официальной народности». Но такой же европейской независимости он хочет и для России. Хотя народ он поднимает высоко— на свой лад, конечно. Катков в восторге от петровских реформ, принимает их целиком. В идеализации Петра как просвещенного монарха, перестраивавшего Россию на европейский лад, видна особая позиция, которая определит его мирочувствие.

Белинский пророчил молодому литератору большую будущность. «Я вижу в нем, – писал он В. Боткину, – великую надежду науки и русской литературы. Он далеко пойдет, далеко, куда наш брат и носу не показывал и не покажет». Вообще Катков производил сильное впечатление на своих товарищей. Они удивлялись его способностям, в особенности его сильному и решительному характеру. Может быть, именно это обстоятельство, более чем достоинство его литературных произведений, поражало его соратников.

У Каткова в то время произошла ссора с Михаилом Бакуниным, распустившим про него какую-то сплетню, в которой была замешана женщина. Разрыв с Бакуниным стоит описать в подробностях, это красочная история. У Каткова был роман с первой женой Огарева Марией Львовной Огаревой (урожденной Рославлевой). Как-то Бакунин застал их в недвусмысленной позе, голова Каткова на коленях у Марии Львовны. И пошла гулять сплетня.
О том, что произошло дальше, рассказал Белинский. Летом 1840 года на квартире Белинского состоялось выяснение отношений между Катковым и Бакуниным. В письме В. Боткину от 12—16 августа, отправленном с нарочным, с оказией, не через почту, Белинский так описывал эту сцену:
"Бакунин встретился с Катк<овым> лицом к лицу. К<атков> начал благодарить его за его участие в его истории. Бакунин, как внезапно опаленный огнем небесным, попятился назад и задом вошел в спальню и сел на диван, говоря с изменившимся лицом и голосом и с притворным равнодушием: «Фактецов, фактецов, я желал бы фактецов, милостивый государь!»
— «Какие тут факты! Вы продавали меня по мелочи — вы подлец, сударь!»
— Б<акунин> вскочил. «Сам ты подлец!»
— «Скопец!»— это подействовало на него сильнее подлеца: он вздрогнул, как от электрического удара.
К<атков> толкнул его с явным намерением затеять драку. Б<акунин> бросился к палке, завязалась борьба.
«Я в первый раз, – пишет по этому поводу пораженный Белинский, – увидел, что такое мужчина, достойный любви женщины». По этому поводу должна была произойти дуэль, которая, однако, по малодушию Бакунина не состоялась.

Михаил Осипович Меньшиков (1859–1918), публицист и последователь Каткова, отзывался о значении кружка Станкевича в общественной жизни России и жизни своего идейного учителя: «В ближайшем общении с философской литературой Запада эта дружина пламенных и чистых душ создавала новое сознание общества, организовала как бы новую общественную совесть. <…>Если Катков впоследствии разошелся, и подобно Достоевскому – с большой резкостью, с членами станкевического кружка, зато он мог сказать, что всех их хорошо знал еще в их зачатии, всех изучил в натуре. По таланту и образованию Катков был не в хвосте кружка, а по характеру превосходил многих товарищей. Он не довольствовался, как Белинский, “схватыванием” философских тезисов из устной передачи более просвещенных приятелей.Он сам был “ более просвещенным”, углубляясь в первоисточники тогдашней философии»[173].

Литературный успех, по-видимому, несколько вскружил Михаилу голову. «Он вел себя со всеми нами, – пишет Белинский В. Боткину, – как гениальный юноша с людьми добродушными, но недалекими, и сделал мне несколько грубостей и дерзостей, которые мог снести только я, но которые нельзя забыть и о которых расскажу тебе при свидании. Панаеву с Языковым тоже досталось порядочно за то, что они не знали, как лучше выразить ему свое уважение и любовь… В нем бездна самолюбия и эгоизма, – пишет дальше Белинский в том же письме. – Этот человек как-то не вошел в наш круг, а пристал к нему… Самолюбие ставит его в такие положения, что от случайности будет зависеть его спасение или гибель, смотря по тому, куда он повернется, пока еще есть время поворачивать себя в ту или другую сторону». Как видно из этого письма многие на Каткова жаловались; но в то же время все видели в нем недюжинное дарование и духовную силу.