Аркаим

Когда маменька возьмет что-нибудь в голову, ее не угомонить. Благо, если идея здравая, но это сродни пасхальному Кролику – все про него знают, никто не видел. Поэтому мы едем в Благодар.

- Мы только поглядим! – «мне только глоточек», так сказать. – Мы не будем там надолго оставаться. В конце концов, лето проходит, ты все равно не поступаешь никуда, осенью вместе на работу выйдем.

Вот такая логичная схема. И это заясняет человек, которому за сорок, и который, в идеале, должен обо мне заботиться. Ладно, не будем заедаться – в конце концов, абитура у меня была звездная, а экзамены с треском провалились. Зато друзья остались. И твердое понимание, что буду делать дальше. С поправкой на маменькино «только поглядим». Кто из нас взрослый в нашей паре, я уже давно уяснила.

От станции до поселка Телепнево нас довез таксист, а дальше – сами. Километров пять-семь по лесостепным дорогам. Я с рюкзаком, маман – с «туфтой» на колесиках. Чемоданом это в здравом уме не назовешь. Да по шишкам сосновым. Да по колеям. Гляжу на маменьку, внутренне ставлю десять смайлов «пацталом».

Что трансфер у них не предусмотрен, мать моя радостно сообщила еще перед выездом. Отсюда, собственно, и рюкзак.
- Это такое испытание, на прочность желания. Первый этап, так сказать!

Вот такой вот лютый квест.

Благодар подтвердил мои опасения. Типичный лагерь реконструкторов. Самошитые сарафаны, мужики с бородками, серьезные постные рожи. А у самих «газелька» у околицы и обувь магазинная. Где тут маменька святость разглядела, не знаю.

Первая, кого мы встретили, была мелкая худая девчушка с огромными глазами. В сарафане и наголовном платке, она пробегала мимо по своим неотложным делам, но плеснула в нас прозрачной водой взгляда, и маменька за это уцепилась, как клещ за жопу.

- Оленюшка, благо тебе. Ступай, ступай, дитятко. – Девица растворилась в пространстве, а мы остались с пожитками во дворе низкого бревенчатого дома, с огромным мужиком, которого оторвали от колки дров.

- Медведь. – Он цепко оглядел нас, руки не подал. – Благо вам. Алчете покоя, или жизни праведной?
В переговоры вступила маменька, она у нас мастер поболтать, а я, как можно незаметнее, воткнула наушник. Медведь заметил. Глаза блеснули.

Провожая до длинного сарая, выстроенного на обрыве над узкой речкой, Медведь обстоятельно вводил нас в курс дела:
- Здесь наш общинный дом. Вы – гости, отведем вам комнату. Живем мы просто, своими трудами, и вы трудитесь с нами честно. Что посеяли, тем сыты. Куры, свиньи, козы, пара коров. За ними уход и пригляд. Одежду шьем сами, но вы покамест свою носите. Если заболеете, у нас лекарь есть, Рысень зовут. Она вон в той избе, - взмах куда-то за огороды. – Если что серьезное, она скажет, я с поселком свяжусь. По субботам банный день, мужчинам первый пар, женщины – после. Встаем по солнцу. День начинаем с моленья, благости просим у Матери-Земли и Отца-Неба. Трапезная там, - снова взмах, теперь в сторону околицы и «газельки». – Кушаем с утра и завершаем труды дневные общей трапезой, там обсуждаем, как день прожит, что у кого, вопросы какие – все вечером. Телефоны, гаджеты – это у нас не положено, мы здесь от мирской суеты спасаемся.

И протянул крепкую ладонь. Маменька трепетно вложила в нее свой айфон, я телефон протянула неохотно. Не нравится мне такая изоляция. Ладно, поглядим. Не навечно же.

- Ах, да. Главное. Вы покуда гости, имена общинные вам не положены. Будут звать вас «девонька» и «матушка».

Мать моя на обращение «матушка» от гордости надулась, как пузырь, того гляди, лопнет.
Ну все, инструктаж закончен. Медведь вернулся к дровам, а мы потащились осваивать новое жилище.

В целом условия были норм, я на Алтае таких турбаз навидалась. Дешево и сердито. Главное, красотища вокруг. Горы, долина, лес. Речка. Пчелы. Цветы. Изумрудная трава. Поляна для камланий, - я так ее буду называть, - находилась за избушкой Рысени, и с нее, с поляны, открывался такой вид! Поросшая смешанным лесом крутая гора, у подножия которой течет наша речушка. Вся в серебряных бликах поутру. Сгнившие мостки и начало тропинки на том берегу, давно нехоженое место. Ничего там нет. Никого. Только птицы.

Наутро, после плотного завтрака и первой молитвы я отправилась вместе с Оленюшкой полоть. Насладилась зрелищем маменьки в триканах, которую полная сердитая тетка учила доить козу. Козе респект и уважуха. Полоть я люблю, но к полудню спина совсем отвалилась, и я оставила Оленюшку на грядках, а сама пошла размяться по деревне. Дошла до околицы. Из-под «газельки» торчали ноги. В кроссовках. И цветных непарных носках.
- Привет. – Я пнула кроссовок, ноги взбрыкнули, из-под машины донесся неразборчивый мат. Я по голосу определила, что человек молод.
- Привет еще раз. Вылезай.
Извернувшись червяком, вылез грязный тощий парень. С худым лицом и очень неприятным выражением на нем.
- Че тебе?
- Давай знакомиться. Я тут жить буду какое-то время.
Он шмякнул на голову лежавшую на капоте шляпу и растопырил руки в нелепом поклоне:
- Здрассте!
- Забор покрасьте. Лариса.
- Кот. В смысле, Костян.
- А тебе за мат и шляпу ничего не прилетит? У вас тут строго.
- Не-а.
Расплылся в улыбке, зубы белые, и сразу стал такой смешной и беззащитный.

Кот работал в автосервисе. Как сюда попал, особо не распространялся. Но его ценили как единственного механика, и ему частенько сходило с рук то, что другим не сходило. Мы подружились. Еще к нам прибилась та девчушка с глазами-водой, Оленюшка. То ли тайно в Кота влюблена, то ли я ей понравилась, но стало нас три танкиста. Без собаки.

Маменька каждый вечер перед сном устраивала мне ликбез. Трещала про все, что за день увидела, услышала, вдохновлялась моленьями и нескупым на высокое слово Медведем. Он тут был и за гуру, и за старосту. Народ, правда, был какой-то нерадостный, но это все от возвышенной благости, как объясняла маменька. Заканчивала она свои речи обычно жалобами на глухую к поученьям дочь.

Через две недели активный деревенский отдых мне приелся. Жизнь в Благодаре текла размеренно и однообразно. Еще через неделю погода испортилась. Пошли дожди. Земля во дворе размокла, и местная кладовщица Олениха, та самая толстая суровая тетка, выдала нам по паре резиновых сапог. Зыркнула злобно, но выдала. Было сыро, серо и промозгло. Я работала в свинарне. Запах вьелся в кожу, и я его уже почти не замечала. Скучала по друзьям, по уютной родной квартирке. Ждала, когда маменька наконец наиграется и мы поедем домой. Спросила однажды Кота, как отсюда добраться до поселка, но он замял разговор и полез ковыряться в моторе. Ничего не поняла.

Тогда я пошла к Оленюшке. Поймала ее за кустами смородины и приступила к расспросам.
- Оленюшка, ты осенью отсюда уедешь? Тебе же школу заканчивать!
Она вытянула шею, огляделась поверх кустов. Никого не увидела вблизи, тогда ответила:
- Ннет… я уже два года здесь живу. Мы живем – с тетей. Оленихой.
- Стоп-стоп, а учеба?
- Нну… я книжки читаю, меня Лисица учит. Она в школе работала.
- Не понял. Отсюда что, уехать нельзя?
- Нну… не то чтобы нельзя, не хотят, наверное. Здесь хорошо, спокойно. Мы живем правильно, землю не обижаем, трудимся…
Я ушла несолоно хлебавши. Ничего не поняла. Ладно, живут как хотят – их проблемы. А у меня своя жизнь. Подожду, пока маменька в Робинзона наиграется.

Погода погодой, а моления никто не отменял. Утро выдалось сырым и холодным, хотя бы без дождя. Гулял ветер, гнул деревья на том берегу. Все молились, вслед за Медведем тянули руки к серому небу, и я тянула, гундела сквозь зубы, думала о своем. Почему мне так плохо? Так… нет, не скучно, слово бы подобрать… безнадежно, что ли. Внутри скапливалась тревога, тяжелая, гнетущая. Ей не было исхода. Ветер налетел мощным порывом, сорвал с головы неумело повязанный платок, хлестнул по березняку на склоне горы… и внезапно открылась тропа. Старая, выложенная валунами. А там, куда она подымалась – провал. Темный портал в горе, обрамленный камнем. Мне показалось, я даже вижу высеченные знаки. И кто-то глядит на меня оттуда, смотрит пристально и недобро, сосет мою душу. Темная, древняя Сила, равнодушная к человеку, бывшая на земле до и будущая после. Меня стошнило.

- Доченька, ты живая?
Маменька хлопочет вокруг, кладет на лоб холодную тряпку, сует воду в стакане.
- Аркаим.
- Что? Доча, что? Тебя ветром надуло, подпростыла поди. Сбегаю к Рысени. Побудешь без меня?
Она не видела. Никто не видел. Видела я одна.

А погода на удивление наладилась. Снова заголубело небо, заблестела на перекатах речка. Одним утром деревня взорвалась криками. Мы с маменькой выскочили в чем были и стали свидетелями драмы – двое мужиков, Медведь и еще один, седой дядька Волк, тащили брыкающегося Кота.
- В яму его! На три дни! – это визжала Олениха, ей согласно подкрикивали другие. Я побежала к Оленюшке.

Нашла ее в смородине. Она забилась поглубже в кусты и плакала.
- Это че за цирк?
- Он убежать хотел, вот, поймали…
- Да что у вас тут творится?
Ладно, от нее все равно толку не добьешься. Сидит, ревет, сопли кофтой утирает.

Ночью я пришла к яме. Это и впрямь была яма. Глубокая, так просто не вылезть. Досками прикрыта крест-накрест.
- Кот, ты как?
- Сама как думаешь? – донеслось из-под земли.
- Держи, вот хлеб.
Сперва слышалось только чавканье. Потом – злой и дерзкий шепот:
- Да я все равно свалю! Пошли они…! Не удержат! Я лучше на автомойке батрачить буду, чем с этими святошами…
Дальше было много интересных оборотов речи.

Ну а на следующую ночь, в самое темное время, в час Быка, я вывела сонную маменьку, обрушила в яму доски, и Кот завел «газельку». Ох мы и дунули! На заднем сидении под одеялом притаилась Оленюшка. Не смогла ее оставить.

Теперь, спустя много лет, все это кажется таким далеким, нелепым эпизодом любительского фильма. Но иногда, в самое темное время ночи, в час Быка, мне снится черный провал горы, и я просыпаюсь с криком. Тогда Кот крепко обнимает меня и строго говорит сквозь сон:
- Не буди Котят…

Я успокаиваюсь и снова засыпаю. Но я-то знаю – он там, Аркаим. Он ждет. Следующих.