Эксперимент

Я, понимаете, решил. Твёрдо. Как человек, который уже один раз решил, но тогда не получилось, потому что был четверг.

В пятницу — не пью.

Жена посмотрела. Не так посмотрела. Так, знаете, как смотрят на человека, который сказал «я больше не курю», держа в руке сигарету. Но промолчала. Умная женщина. Знает: если спорить — он выпьет из принципа. А если молчать — может, и правда не выпьет. Из упрямства.

И вот я сижу. Пятница. Вечер. Телевизор бубнит что-то про курсы валют. В холодильнике — кефир. Кефир, понимаете. Я его даже не открывал. Я на него просто смотрел. С уважением. Как на памятник собственной силе воли.

В девять позвонил Толик. Сказал: «Ну чё, заходи». Я сказал: «Не могу, эксперимент». Толик помолчал и говорит: «Понял. Выздоравливай». И повесил трубку. Обиделся, наверное. Или испугался.

В десять я лёг. Трезвый. Абсолютно. Как стекло. Как витрина в магазине до того, как на неё облокотился прохожий в тулупе.

И уснул.

А проснулся.

Суббота. Восемь утра. Голова — как будто в ней кто-то ночью двигал мебель. Захожу на кухню — бутылка стоит, пыльная, не тронутая. Не пил, а мебель двигал. Во рту— вкус, как будто я этот кефир всё-таки выпил. Месяц назад. И он не согласился.

Жена на кухне. Смотрит. Опять не так.

— Ну, — говорит, — экспериментатор. Рассказывай. Зачем в три часа ночи объяснял, что ты — космонавт. И что Гагарин перед полётом не пил. И что ты теперь тоже не пьёшь. И плакал.

Я не плакал. Я, может, эмоционально рассказывал.

— И ещё, — говорит, — ты в четыре часа пытался позвонить Толику. Сказать, что Гагарин — не настоящий. Я телефон спрятала.

А я не звонил. Я просто набирал. Для научной дискуссии.
И вот сижу я на кухне. Трезвый. Абсолютно трезвый. Голова болит. Совесть болит. Гордость, наоборот, не болит, потому что её нет. Жена ставит передо мной кефир. Тот самый. Из холодильника. Смотрит.

— Пей, космонавт.

И я пью. И думаю: вот, значит, как. Не пьёшь в пятницу — просыпаешься в субботу с тем же самым. Только без удовольствия. И без алиби.

Потому что когда пил — можно сказать: «Я не помню, я был не в себе».

А когда не пил — ты был в себе. В полном. И космонавтом был. Осознанно.

Толик позвонил в двенадцать. Спросил: «Ну как, выздоровел?» Я сказал: «Выздоровел». Он говорит: «Ну, слава богу. А то я уже волновался».

И мы, понимаете, больше к этому вопросу не возвращались. Ни к какому. Ни к космонавтам. Ни к мебели в голове.

В следующую пятницу я, наверное, опять не буду.

А может, и буду.

Наука пока не дала однозначного ответа.