Приговор. Глава 10

Шестаков сидел у стола, тяжело опустив голову на сцепленные замком пальцы правой руки. Прошло больше сорока минут с тех пор, как Арсений, тихо притворив за собой дверь, ушёл на улицу в поисках дежурной аптеки. В кабинете за это время стало только холоднеё. Туман окончательно прирос к стеклам двойных рам, превратив окно в глухую серо-чёрную стену, за которой Петербург казался вымершим. Каждая минута ожидания давила на виски Шестакова свинцовым обручем. Левая ладонь под свежей марлевой повязкой, которую он наспех наложил сам, всё ещё тупо и нудно выла.
В коридоре раздался тихий, почти призрачный звук. Знакомое шуршание вдоль стены. Петли двери неохотно скрипнули. Арсений Мышкин переступил порог. Он молча подошёл к столу, бережно выложил из кармана небольшой стеклянный пузырек с темной мазью и чистый рулон белого бинта. Юноша не стал сразу садиться. Он замер у края стола, окинув кабинет долгим, странным взглядом, в котором сквозь привычную кротость проглядывало глухое, изматывающеё утомление. Время перевалило далеко за два часа ночи. Кромешная, глухая питерская ночь намертво заперла их в этих четырех стенах. Арсений опустился в глубокое кожаное кресло, аккуратно расправил пальто и, откинув голову на жесткую спинку, тихо, словно рассуждая сам с собой, произнес:
— Илья Борисович… А отчего мы всё время ночью общаемся? Словно мы не правое дело защищаем, а заговор какой у вас в каморке плетём. В Гатчине-то суды при дневном свете идут, чинно, при чиновниках, присяжных… А тут — как в склепе каком. Темнота ведь она человека путает, мысли кривит.
Шестаков поднял на него тяжёлые, воспаленные глаза, в которых сквозь завесу недавнего исповедального доверия снова начал просыпаться старый, въедливый ум следователя. Его бас прозвучал сухо и безапелляционно, разом обрывая эту вкрадчивую, вязкую полуночную доверительность:
— Оттого и общаемся, Арсений Николаевич, что днём я по инстанциям бегаю, бумаги выбиваю, связи былые ворошу. Но вы правы. Больше такого не будет. На сегодня этот разговор у нас последний впотьмах. Завтра придёте ко мне ровно к полудню. При ясном солнце сядем и говорить станем как положено. А сейчас… сейчас у меня к вам последний вопрос остался по этой гатчинской выписке, что вы принесли. Чтобы я завтра с чистой совестью к прокурору шел.
Юноша чуть заметно подобрался в кресле. Его тонкие пальцы легли на колени, кроткая маска скорби снова привычно окутала его лицо, но в глубине расширенных зрачков на долю секунды застыло выжидательное, холодное напряжение.
— Какое у вас ещё дело, Илья Борисович? Я на всё отвечу, — почти беззвучно промолвил он.
Шестаков положил широкую ладонь на раскрытую папку, медленно ведя пальцем по неровным строчкам свидетельских показаний, пахнущих Гатчинской грязью. Его голос сделался мягким, вкрадчивым, но за этой отцовской мягкостью уже проглядывал жесткий, отточенный десятилетиями судебный капкан. Он заходил с фланга, проверяя то, что в уголовных делах всегда оставляло самый страшный, неизгладимый след.
— Про Веру вашу, Верочку, спросить хочу, Арсений Николаевич, — Шестаков сделал паузу, заставляя юношу вслушиваться в тишину. — Барышня она, судя по отзывам гатчинских соседей, была гордая, свободного, даже вольного нраву. В городке поговаривали, что дворянской спеси в ней вовсе не водилось — она и с простыми людьми любила побеседовать, без брезгливости. И вот ведь какая зазубрина в бумагах обнаружилась: уездный урядник пишет, что у колодца её незадолго до трагедии дважды видели… с ним. С матросом Трофимовым. Стояли долго, разговаривали о чём-то в сумерках, и Вера Васильевна, как свидетельница-кухарка помечает, не пугалась его вовсе, а напротив — слушала с мучительным вниманием. Город-то маленький, Гатчина ваша, слухи быстро ползут. Вы её, должно быть, очень оберегали от таких знакомств? Неужели не ревновали невесту свою к простонародью? К матросу этому опустившемуся?
Арсений замер. Его тонкие пальцы, лежавшие на коленях, судорожно сжались, с силой впиваясь в мокрое пальто. На его бледных скулах на долю секунды проступили острые, жесткие желваки, а в глазах полыхнул такой леденящий, яростный блеск уязвленного хозяина, что Шестаков внутренне содрогнулся. Это не была вспышка горя или обиды за покойную — это была чистая, концентрированная злоба садиста, чью личную, дорогую вещь посмели упомянуть в грязном контексте. Маска нежного мальчика на этот краткий миг дала глубокую, пугающую трещину. Но перемена длилась лишь мгновение. Арсений резко опустил голову, пряча лицо в густой тени от лампы. Когда он заговорил, его голос оставался тихим, но в нем прорезались странные, высокомерные ноты, от которых веяло мёртвым холодом.
— Я не ревновал, Илья Борисович. Я страдал, — медленно произнес юноша. — Чистота ведь — она как хрусталь дорогой, её любой грязный взгляд осквернить может. А Вера… она ведь дитя была несмышлёное. Душа у неё была лёгкая, глупая, к темноте её тянуло, к этой простонародной грязи, к речам их грубым, животным. Она в этом романтику какую-то видела, дурочка. Думала, что все люди кругом добрые. А я хотел спасти её душу, возвысить её до себя, отвадить от низости этой кабацкой. Оберегал, да… Каждую минуту следил, чтобы она крылья свои об их разговоры не испачкала. Я её прощал за эти слабости. Всё прощал… Потому что любил её больше жизни. Больше самого себя.


Рецензии