Приговор. Глава 11
— Оберегали, значит… — словно взвешивая на невидимых весах каждое слово гостя, повторил Шестаков. — Следили за каждым шагом. Стало быть, и у колодца того вы её сами видели? И про матроса Трофимова знали ещё до той страшной ночи в парке? Отчего же в первом разговоре нашем, вчера, мне сказали, будто матрос этот — случайный встречный, выскочивший из тумана? Будто вы его отродясь не видели и знать не знали? Тут ведь нестыковка выходит, Арсений Николаевич. Недосказанность какая-то.
Арсений поднял лицо. Его глаза снова были кроткими, подернутыми влагой, но маска невинности теперь казалась Шестакову искусственной, сдвинутой. Сквозь неё явственно проглядывало что-то иное — непроницаемое, холодное и жуткое.
— Зачем вы так со мной, Илья Борисович? — тихо, с глубокой, почти осязаемой обидой в голосе протянул юноша. — Зачем вы ловите меня на словах, точно я подсудимый какой? Не знал я, что это именно Трофимов будет в парке. Мало ли оборванцев у колодцев в Гатчине отирается? Вера со многими заговаривала по глупости своей, а я лишь со стороны смотрел, у меня сердце кровью обливалось от её безрассудства. Я её берег. А в парке-то из темноты просто зверь вырос, гигант в шинели, я лица его до удара разглядеть не успел, со спины он налетел. Неужто вы судите меня за то, что я любил её слишком сильно? За то, что связать её жизнь хотел только с чистым, со светлым? Люди в Гатчине злы, они слухи полнят, чтобы матроса этого оправдать, а меня, несчастного, во лжи уличить… Вы ведь сами говорили, что любовь — высший закон. Так отчего же теперь вы к моим словам цепляетесь?
Юноша замолчал, уставившись на адвоката глубоким, пронзительным взглядом. В этом взгляде сквозь слезы и кротость читалась странная, пугающая недосказанность, словно Арсений намеренно оставлял Шестакову пространство для догадок, проверяя, как далеко старый законник сможет зайти в своих подозрениях. Шестаков чувствовал, как внутри него нарастает тяжёлое, липкое беспокойство. Усталость и ночной мрак сгущали атмосферу в комнате до предела. Он смотрел на этого хрупкого парня и понимал: за каждым его ответом, за каждой безупречной фразой скрывается двойное дно, глубина которого пугает своей расчетливой бездной.
— Я не сужу вас, Арсений Николаевич, — глухо отозвался Шестаков, медленно закрывая папку. Черный шнурок негромко шлёпнул по картону, и этот сухой звук прозвучал в тишине кабинета как тяжёлый, обрывающий удар. — Я лишь хочу, чтобы в суде у нас не было трещин. Чтобы ни одна столичная ищейка не смогла зацепиться за ваши слова. Но на сегодня с бумагами довольно. Голова кругом идёт от этих протоколов, да и ожог под вашей повязкой запекает сильнеё… Завтра к полудню жду от вас оставшиеся выписки, какие обещали. При ясном свете сядем и всё договорим. Больше ночных бесед я не допущу.
Адвокат замолчал, ожидая, что юноша сейчас поднимется, поклонится и покинет каморку. Шестаков даже опёрся ладонями о подлокотники своего стула, собираясь проводить гостя до дверей. Однако Арсений не шевельнулся. Он остался сидеть в глубоком кожаном кресле, словно не услышал приказов адвоката. Его хрупкая фигура казалась неподвижным, застывшим изваянием в полумраке каморки. Юноша медленно, плавно откинул голову на жесткую спинку кресла и уставился в темный, покрытый копотью потолок, где дрожали неровные тени от лампы. На его губах снова заиграла та самая едва заметная, бледная улыбка, от которой Шестакову стало не по себе. В кабинете снова застыла тишина. Прошло тридцать секунд, минута, две… Никто из них не произносил ни слова. Изнуряющеё утомление двух суток без сна навалилось на комнату, но это не был покой. Это была душная, наэлектризованная пауза. Арсений сидел неподвижно, и в его расслабленной, царственной позе сквозило пугающеё зло.
Шестаков перевёл взгляд с неподвижного лица юноши на чёрный шнурок закрытой папки, которая так и осталась лежать на столе. В этот затянувшийся миг могильного молчания внутри старого адвоката бушевали эмоции. Его профессиональная логика, до этого усыплённая изнуряющей усталостью и недавним, почти отцовским состраданием, резко встряхнулась, сбрасывая морок. За тридцать лет изнурительных судебных баталий он слишком хорошо выучил повадки тех, кто пытается укрыть истину за фасадом красивых слов. В его памяти одна за другой, чётко и безжалостно, начали вспыхивать детали их сегодняшней беседы: этот кабельтовый узел, который никак не мог связать сухопутный матрос; гатчинская пристань, названная так вовремя; подробно описанные мелкие детали с того места; Вера у общего колодца; удушающая, странная забота Арсения о её «чистоте»…Шестаков вдруг с отчётливой, пугающей ясностью осознал, что этот хрупкий мальчик ни разу за две ночи не ответил ни на один его вопрос прямо. Юноша не защищался, не путался в показаниях, как это делают обычные, охваченные горем свидетели. Он действовал виртуозно, с изяществом опытного тореадора. Арсений каждый раз уходил в сторону, увлекая за собой самого адвоката. То в туманные рассуждения о Боге и высшем суде, то в чуткие, почти интимные расспросы о семье, детях и прошлой любви Шестакова, то в хлопоты вокруг аптечной мази. Парень буквально опутывал его паутиной из слов, заставляя напрочь забыть о сухих, упрямых фактах уголовного дела.
Свидетельство о публикации №226102902140