Приговор. Глава 12

Адвокат не стал возвращаться к бумагам. Он медленно, грузно поднялся со своего стула, даже не коснувшись закрытой папки. Рядом с хрупким гостем его массивная фигура в старом, лоснящемся на локтях сюртуке казалась огромной каменной глыбой. Шестаков замер посреди каморки, спрятав обожжённую кипятком ладонь в карман, и приготовился слушать. Наваждение спадало, уступая место предчувствию беды.
Арсений медленно, плавно оторвал голову от жесткой спинки кресла. На его тонких губах всё ещё блуждала та самая едва заметная, бледная улыбка, но теперь она казалась глубже и холоднеё. Юноша неторопливо поднялся. Он не пошёл к дверям. Вместо этого он начал медленно, бесшумно, точно кошка, прохаживаться по тесному кабинету. Ступал по старым, рассохшимся половицам так тихо, что они едва заметно поскрипывали под его весом. Дойдя до тёмного угла, где на стене висели две старые, потемневшие от времени литографии в косых рамах, Арсений остановился. Он заложил руки за спину и стал дотошно, сантиметр за сантиметром, разглядывать тусклые библейские сюжеты, словно искал в них скрытую ошибку художника. Какая-то серая ночная бабочка, привлечённая светом керосиновой лампы, глухо билась о горячеё стекло, нарушая тишину комнаты своим дробным шуршанием.
— А скажите мне, Илья Борисович… — почти шёпотом заговорил Арсений, не оборачиваясь к адвокату и продолжая всматриваться в пыльное стекло картины. — Вы ведь много лет этому закону человеческому служите. Столько весов этих невидимых в руках держали, столько приговоров выслушали. Как по-вашему… что вообще вершит судьбу человека? Его благоразумие, параграфы эти ваши мёртвые, или что-то совсем иное, о чём в кодексах писать не принято? И существует ли вообще в природе эта нерушимая грань между безумием и благоразумием, о которой так любят рассуждать господа присяжные в столичных судах?
Шестаков стоял неподвижно у стола, слегка повернув голову в сторону гостя. Его суровое, щетинистое лицо оставалось непроницаемым. Ожог под марлевой повязкой продолжал ныть, но адвокат упрямо игнорировал эту боль. Он лишь сильнеё сжал кулак в кармане и ответил глухо и весомо:
— Грань эта, Арсений Николаевич, в самой природе человеческой заложена. Благоразумие — это то, что отличает человека от дикого зверя. Это закон, на котором весь наш мир держится. А всё, что за этой гранью, — это тьма и погибель. И для суда, и для Бога.
Арсений едва слышно усмехнулся. Он оторвался от созерцания литографии и медленно двинулся дальше, вдоль массивного книжного шкафа. Его бледные пальцы лениво скользили по корешкам старых юридических вестников, собирая годовую пыль. Юноша шёл медленно, замирая у каждой полки, точно выбирая книгу, но взгляд его оставался отрешённым, холодным.
— Вот вы говорите — зверь… закон… — вкрадчиво, с мягкой иронией протянул Арсений, останавливаясь у засиженного мухами зеркала в простенке. Он заглянул в своё собственное отражение, поправил мокрую прядь волос, прилипшую ко лбу, и повернулся к Шестакову. — А мне всегда казалось, Илья Борисович, что грани этой нет вовсе. Её люди сами придумали. От страха перед собственной пустотой придумали, чтобы хоть как-то загородиться от темноты, которая вокруг нас плещется. Вот вы судите человека, если он преступил вашу черту. А станет ли в глазах адвоката — в ваших личных глазах, Илья Борисович — человек абсолютно прав, если он действовал исключительно ради своего интереса? Чистого, незамутнённого интереса к самой жизни и её механике? Станет ли он монстром, если им двигало лишь желание узнать, что будет дальше?
Шестаков переступил с ноги на ногу. Тяжёлая половица под его сапогом смутно простонала в тишине. Охотничий азарт старого следователя теперь горел в его груди ровным, опасным пламенем. Он понимал, что Арсений ведёт какую-то свою, страшную игру, но отступать не собирался. Ему нужно было дослушать эту мысль до конца.
— Человек, который действует только ради своего эгоистического интереса, попирая чужую жизнь, никогда не будет прав, Арсений Николаевич. Ни в моих глазах, ни перед законом. Это не интерес. Это преступление. Какими бы красивыми словами вы его ни наряжали.
Арсений выслушал этот ответ спокойно, даже бровью не повёл. Он снова двинулся по комнате, направляясь к единственному окну. Юноша подошёл вплотную к подоконнику, на котором стояла потемневшая медная турка со следами убежавшего кофе. Он не стал притрагиваться к ней. Он прижался бледным лбом к холодному, покрытому каплями изморози стеклу и стал всматриваться в кромешную питерскую темноту за окном, словно пытался разглядеть сквозь серую стену тумана очертания Невы. В кабинете воцарилась душная, натянутая до предела пауза. Керосиновая лампа смешивалась со странным, могильным холодом, который, казалось, шёл от самой одежды Арсения.
— Я вспомнил сейчас… — тихо, безжизненно заговорил юноша, не отрывая лба от оконного стекла. Его дыхание мгновенно оставило на прозрачной поверхности маленькое мутное пятнышко пара. — Мне ведь тогда совсем мало лет было. Пять или семь, не больше. Мы жили в старом деревянном доме в провинции, у которого была высокая, крутая железная крыша. А под окнами нашими всегда крутилось много дворовых кошек. И вот как-то раз, в жаркий, душный июльский полдень, когда все взрослые спали после обеда, я нашёл на крыльце котёнка. Маленького такого, худого совсем, серого. С белыми пятнышками на самой мордочке и на лапах. Он глупый был, слепой почти, пищал непрестанно, тыкался мне в ладони носом холодным. Тепла искал. Думал, наверное, что я его защитить хочу.
Голос Арсения тёк пугающе ровно, без единой запинки, без малейшего признака волнения. Эта обыденная, размеренная интонация контрастировала с жутким смыслом слов настолько сильно, что Шестаков почувствовал, как у него на затылке зашевелились волосы. Он стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, и ловил каждый звук, доносившийся от окна.
— Я взял этого серого комочка, спрятал его за пазуху, под рубаху, — продолжал Арсений, и его отражение в тёмном стекле слабо покачнулось. — И медленно, чтобы ступеньки не скрипели, поднялся по чердачной лестнице на самую крышу. Вы спросите меня — зачем? А мне безумно, до дрожи в пальцах, до тошноты в груди стало интересно. Понимаете, Илья Борисович? Я ведь тогда совсем дитём был. Я не знал, что такое смерть. Я не понимал её механики, её физического смысла. Мне просто до смерти захотелось узнать: а что будет? Изменится ли этот огромный мир, если этот крошечный серый комочек вдруг перестанет дышать? Нарушится ли какой-то высший, божественный порядок, о котором мне нянька твердила? Распадётся ли небо? — Он повернулся спиной к окну, облокотившись на подоконник. Его огромные, тёмные зрачки в жёлтом свете казались абсолютно чёрными, бездонными лужами, в которых не было ни капли человеческого тепла. — Я подошёл к самому краю карниза, — Арсений показал руками, как он держал животное, вытянув тонкие ладони вперёд. — А внизу, прямо под крышей нашего дома, шло какое-то строительство. Земля была раскопана, и из неё торчали старые строительные кирпичи. Битые, с острыми, обколотыми углами. И ещё обломки ржавой железной арматуры от старого забора, как пики из земли торчали. Котёнок за пазухой пригрелся, затих. И даже замурлыкал слабо… А я выставил руки над этой бездной, раскрыл ладони и просто разжал пальцы.
Шестаков замер. Его массивное тело словно налилось свинцом, приковав его к старой половице. Воздух в каморке казался настолько густым, что его приходилось проталкивать в лёгкие с усилием. Он смотрел на этого хрупкого мальчика и видел, как кроткая маска скорбящего ангела окончательно, со звоном осыпается с его лица, обнажая ледяную, пугающую суть абсолютного, расчётливого чудовища.
— Он летел совсем недолго, Илья Борисович, — вкрадчиво, почти нежно продолжал Арсений, и на его губах снова змеилась бледная улыбка. — Тонко так пискнул в воздухе один раз — и упал. Прямо на эти острые, колотые кирпичи, животом на ржавую арматуру. Я свесился с карниза и долго, с великим, неослабевающим вниманием смотрел вниз. Кровь была такая яркая, красная на его серой и чуть грязной шерсти… Котёнок ещё дёргался несколько секунд, лапками перебирал, словно убежать куда-то хотел. От смерти, как будто. А потом затих… — тяжело вздохнув, Арсений посмотрел в глаза адвоката. — И знаете, что, Илья Борисович? Ничего не произошло. Абсолютно ничего. Солнце всё так же палило, птицы в саду пели, небо надо мной не раскололось, и Бог не протянул свою руку из туч, чтобы меня, мальчишку, покарать или молнией испепелить. Было только моё знание. Мой чистый интерес, утолённый до самого дна. Мир остался прежним. Закон не шевельнулся.
Юноша сделал два шага вперёд, приближаясь к Шестакову. Между ними теперь оставалось не больше двух метров. Арсений смотрел на адвоката в упор, снизу вверх, и в его взгляде сквозь внешнюю покорность отчётливо читалось безумие. — Так скажите мне теперь, великий столичный законник, — тихо, со зловещей недосказанностью спросил Арсений. — Исходя из этого чистого интереса, из незнания жизни детского… можно ли корить человека за такой проступок перед беззащитным животным? Становится ли он монстром в глазах вашего праведного правосудия, если им двигало лишь благородное желание познать предел? Разве интерес не оправдывает действие, если грань между благоразумием и безумием — это всего лишь выдумка трусов?


Рецензии