Приговор. Глава 13
Адвокат ждал. Выжидал, словно хищник выжидает свою жертву, затаившись неподалеку. От долгого, неподвижного стояния на одном месте в правой голени адвоката вдруг начались противные колики. Нога ниже колена неприятно занемела, налилась чугунной тяжестью, словно её изнутри покалывали сотни крошечных стальных иголок. Ему до боли захотелось переступить с ноги на ногу, нарушить это окаменение, но он упрямо не двигался, боясь выдать свою слабость и прервать ту струну, что натянулась между ними. Спина под старой жилеткой тоже затекла, и между лопатками заныла тупая, привычная к сидячей работе боль.
Но Арсений вдруг обмяк, и вся его леденящая, пугающая сила мгновенно испарилась, словно её и не было. Юноша тихо, как-то по-детски шмыгнул носом, достал из кармана пальто чистый, аккуратно сложенный платок и промокнул уголки губ. Маска скорбящего ангела не вернулась на его лицо. Вместо неё появилось выражение обыкновенной усталости. Он поправил воротник своего пальто, от которого в каморке пополз резкий, кислый запах дорожной копоти и мокрой шерсти. Юноша перевёл взгляд на стол. Там всё ещё стоял стеклянный стакан с чаем, который Шестаков налил ему в самом начале встречи. Юноша протянул тонкие пальцы, взял его за толстый стеклянный ободок и медленно поднёс к губам. Шестаков молча наблюдал за его движениями, преодолевая онемение в ноге и глухую пульсацию в правом виске. Ожог под марлевой повязкой горел, казалось, адским пламенем. Из-за дыхания двух человек и тепла горелки двойные стёкла окон изнутри запотели, покрывшись плотной, молочно-белой пеленой конденсата. Крупные, тяжёлые капли влаги медленно скатывались по рельефу деревянной рамы, прорезая на запотевшем стекле чистые, прозрачные дорожки, за которыми угадывалась лишь непроглядная уличная тьма. В углу кабинета, где над шкафом ползла старая, въевшаяся в штукатурку сырость угловой комнаты, будто задышало холодом. От вечной влаги верхний угол стены покрылся уродливыми бурыми разводами, от которых пахло подвальной плесенью. Неподалёку на стене слегка криво, накренившись влево от постоянных сотрясений дома, висела старая литография с изображением парадного дворца и колонн. Отслоившийся край обоев у плинтуса тихо зашуршал от сквозняка, шевелясь как живое существо. Все эти бытовые несовершенства каморки сейчас казались Шестакову удивительно осязаемыми на фоне только что услышанного ужаса. Взгляд адвоката невольно зацепился за потемневшую медную турку, стоявшую на угловом столике. На её боку запеклась коричневая корка выкипевшей кофейной гущи. Арсений сделал маленький, аккуратный глоток. Из-за того, что заварка простояла в тепле несколько часов, чай стал тёмным, почти чёрным, и от него веяло чистой, вяжущей рот горечью — той самой застарелой купеческой горечью перестоявшего листа, от которой сводит челюсти и немеет корень языка. Юноша даже не поморщился. Он со стуком поставил стакан обратно на чернильное пятно стола. Из-за резкого удара несколько капель горькой темной жидкости выплеснулись на деревянную поверхность, мгновенно впитавшись в старую древесину. Арсений тихо, совершенно будничным, ровным тоном произнёс:
— А чай-то у вас, Илья Борисович, совсем остыл. Горький стал, аж язык немеет. В такую сырость горячеё пить надо, с малиной или лимоном, а то ведь и до чахотки недалеко. Погода снаружи — чистый ад. Набережную, говорят, совсем затапливать начинает, извозчики ехать отказываются, лошади слепнут впотьмах. Кое-как до аптеки этой дежурной добрался. Хорошо, что успел до того, как они ставни закрыли. С трудом уговорил бинты отпустить, он уж запираться собирался.
Этот резкий, неестественный переход гостя от размозжённого о кирпичи котёнка к рассуждениям о нерадивом чае и капризах питерской погоды ударил по натянутым нервам Шестакова сильнеё, чем любое признание во лжи. На лбу адвоката выступила новая испарина, крупная капля скатилась по щеке, запутавшись в жесткой щетине. Он с трудом сглотнул вставший в горле сухой комок. Горло пересохло от духоты и гари, и этот глоток отозвался сухим щелчком в ушах. Наконец он решился переступить с ноги на ногу. От этого движения по затекшей голени побежала резкая, горячая волна покалываний, заставившая его внутренне содрогнуться от физического дискомфорта и едва заметно переступить на месте, чтобы разогнать кровь. Лицо его оставалось суровым, но внутри всё переворачивалось от липкого, осязаемого страха перед этой обыденностью. Человек только что рассказал о хладнокровном убийстве животного ради любопытства, а теперь с мягкой улыбкой заботится о его здоровье, пеняет на холодный чай и рассуждает о вкусе перестоявшего листа.
— Вы уж повязку-то на руке не мочите, — вкрадчиво добавил Арсений, заметив, как адвокат шевельнулся, и кивнул на левую ладонь Шестакова. — Мазь аптекарская хорошая, дегтярная, она за сутки всю красноту снимет, ежели покой руке дать. Волдырь-то у вас знатный надулся, лопнет — лечить замучаетесь. Вы ведь сами изволили приказать — ночных бесед больше не допускать. Время-то уж к трем часам клонится, засиделись мы с вами… Глаза портить только при такой лампе. Завтра спина болеть будет от сидения.
В этом спокойствии сквозило абсолютное равнодушие к вопросам добра и зла. Мир для Арсения не делился на грех и праведность — он состоял из остывшего чая, коптилки, мокрых воротников и чистого любопытства. Он стоял перед Шестаковым, слегка переминаясь с ноги на ногу, и в его позе было столько обыкновенной человеческой усталости, сколько бывает у чиновника после долгого дежурства.
— Да, Арсений Николаевич. Засиделись, — сдерживая рокот в груди, ответил адвокат, так и не вынув правую руку из кармана. — Больше ночных разговоров не будет. Придете завтра к полудню, как я и сказал. При ясном солнце и говорить станем. Оставьте бумаги на столе и ступайте. Мне отдохнуть надо. Голова совсем уже не варит. Желудок вон тоже со сна крутит, с самого вечера маковой росинки во рту не было.
Арсений понимающе, кротко кивнул. На его губах снова показалась та едва заметная, бледная улыбка. Юноша полез в карман, вытащил серебряные карманные часы своего покойного отца, щелкнул крышкой, вглядываясь в циферблат, и покачал головой.
— Как скажете, Илья Борисович. К полудню так к полудню. Я оставшиеся выписки принесу, какие у секретаря за пазухой остались. Отдохните. Позвольте мне откланяться. Часы на соборе скоро три пробьют. Надо мне до постоялого двора засветло добраться, пока совсем мосты не развели.
Юноша сдержанно поклонился, повернулся и пошёл к выходу. Его шаги снова стали прежними — робкими, шуршащими, едва слышными по старому паркету. Он ступал аккуратно, обходя те половицы, которые, как он успел заметить, скрипели сильнеё всего. Юноша взялся за дверную ручку, обитую потрескавшейся кожей, приоткрыл дверь, пустив в комнату сквозняк с лестницы, от которого запотевшие стёкла на секунду подёрнулись новой изморозью, а бурые потеки сырости в углу будто задышали холодом. На лестничной клетке пахло кошачьей мочой и сырыми дровами. Через секунду юноша исчез в темном коридоре, мягко притворив за собой створку. Шестаков услышал, как сухо щелкнул замок. Послышался удаляющийся, затихающий стук его сапог по деревянным ступеням, а затем далеко внизу глухо, с оттяжкой бахнула тяжёлая входная дверь дома, заставив мелко зазвенеть стаканы на полке шкафа.
Шестаков остался один посреди своего кабинета. Он постоял так еще минуту, слушая, как восстанавливается нарушенная тишина дома. Затекшие мышцы спины ныли, требуя движения. Адвокат подошёл к столу, взял стакан, из которого пил Арсений, посмотрел на темный ободок на стекле, оставленный губами юноши, и брезгливо отодвинул его на самый край. Он грузно опустился на стул, и старое дерево отозвалось протяжным, жалобным скрипом. Адвокат посмотрел на грязную папку, оставленную на столе. Из-под её нижнего края выбился один листок, исписанный мелким уездным почерком. Шестаков протянул руку, коснулся сухой бумаги, но читать не стал — силы окончательно оставили его. Он просто сидел в полумраке, слушая собственное тяжёлое дыхание и редкие щелчки остывающей медной турки в углу. За стёклами угловой комнаты мир медленно менял свои очертания. Набережная Васильевского острова проступала сквозь мглу уродливыми контурами гранитных плит, мостовая казалась выскобленной, пустой, совершенно лишённой людей. Снизу, со стороны кухни сонного трактира на первом этаже, донёсся первый утренний звук — глуховатый, ритмичный стук топора, коловшего дрова для печей. Этот приземлённый, кухонный шум окончательно разрушил остатки ночной философии. Началось обычное петербургское утро. Холодное и безжалостное к ночным метаниям человеческой души.
Свидетельство о публикации №226102902144