Sadinho капитана Кончакова

БЫЛИ САМАЙНА

;ЧАЙНЫЕ ЦЕРЕМОНИИ Helgi_van_HELL;;;;

или

;;Sadinho капитана Кончакова;


Вот мы и снова встретились, Капитан. Спустя долгие годы с того последнего раза, что виделись вживую. Ты тогда уже много дней лежал в постели, превозмогая боль от старых боевых ран. Твоя бледная кожа почти сливалась с белизной постели, а в глазах мерцал отблеск вечности... В свои сорок с небольшим ты уже много раз смотрел в лицо Старухе. И руки твои привычно управлялись с Косой и Серпом Жнеца в тысячах их обликов...

Но самого тебя учили выживать. — Выживать любой ценой, даже когда кажется, что нет ни единого шанса... И эта несгибаемая воля разведчика заставила тебя выкарабкаться и на тот раз.

Я рад, что помог тебе тогда. Дал телефон своего товарища и наставника Вити Яковенко, которого в наших краях многие называли человеком-легендой. Военный хирург с девятью врачебными специализациями, потомственный казак и внук знахаря, творивший чудеса исцеления...

Он и мне спас ногу, распухшую и синюшную после снятия пятимесячного гипса. За полчаса. Просто проткнул её почти насквозь своими проволочками-иглами, и... — «я пришью тебе новые ножки».

Ты отвечаешь на эту историю узнающей улыбкой. Старый мастер Смерти — ты знаешь и секреты, и бесценную важность мастерства исцелять. По себе знаешь тоже: позже Витя в своей сдержанной манере обмолвился, что занимался тобой...

Теперь и Витюша там, куда тебе предстоит отправиться совсем скоро, уже вот тридцатого... Мы так же, на годы, потерялись с ним в этой суете жизни и мелких интрижках его подколодных пассий... — Так и не посидели за столом по-людски. До самого пира ковидной чумы, когда неизбежные для врача-практика прививки всё же сделали с ним своё дело...

Передай казаку-ползуну Иванычу от меня привет! — там, за столом вашего навьего сабантуя, когда шагнёшь за Вуаль... И скажи, что я НИКОГДА и никому не сказал о нём ни одной херни. Пусть знает.

Серёга. Я не могу сказать сейчас, что рад тебя видеть — вот таким, как запомнил в тот давний день Военно-Морского Флота: в чёрной форме с золотыми петлицами подводника, с медалями вполгруди, кортиком на жёлтом парадном поясе и в фуражке с кипельно-белым чехлом. — Лучше бы уж встретились, как не раз бывало, за скромным столом с нехитрой снедью из соседнего гастронома и стограммовыми гранёными стаканчиками зеленоватого стекла...

Впрочем, что мы здесь торчим, в этом сонном лимбе!.. — Знаешь, в моих мирах есть один уютный уголок, где я встречаюсь с тенями прошлого. Я рассказывал о нём в одной из своих свежих криптохроник. Это склеп, удруженный мне однажды Старухой в облике бомжихи с авоськой, что была набита всякой всячиной. Она сказала мне тогда:
«ты станешь вампиром, но пить будешь молнии. Как видишь несправедливость — молния внутри тебя. Когда слышишь ложь — молния. Когда кто-то плачет в темноте — твоя очередь собирать тучи.» — И растворилась в черноте кладбищенской ночи...

Вот там и посидим на прощание, пойдём! А то торчим в этом лимбическом тумане сна, где встретились после вчерашней записки твоего сына Димы, что в конце августа ты ушёл в своё последнее плавание...

Капитан пристально и серьёзно смотрит на меня. Затем сдержанно улыбается и согласно кивает.

Я открываю тяжёлую дверь на скрипучих петлях и по праву хозяина прохожу первым в узкий проём, пригнувшись, чтобы не втележиться лбом в низкий косяк. Капитану наклоняться почти не надо: коренастый, сухой, среднего роста — идеальная внешность для того, чтобы неприметно сливаться с толпой! — он словно просачивается следом, беззвучно притворяя за собой дверь.

— Проходи, Серёга, — приглашающим жестом я пропускаю его вперёд.
Садись. И снимай эту свою парадную фуражку с белым верхом. Клади её вот сюда, на плиту из черного мрамора. Здесь не парад, некому докладывать. Здесь свои.

Я вижу, как ты осматриваешься, но молчишь. И я тебя понимаю. Сейчас у нас прощальные посиделки. Тут я принимаю только избранных. Сегодня ты — мой почётный гость.

У тебя впереди Встреча. Не с командованием, не с комиссией. — С Матерью. С Той, что за левым плечом у живых. Я помню, как ты говорил: Её не надо ни бояться, ни отвергать. Ты говорил: страх надо слушать, он твой главный друг и советчик. У кого не было страха — тот погибал первым...

Я киваю в угол, где переливами цвета электрик киберпанково мерцает силуэт миниатюрной японки в полупрозрачном кимоно.

— Знакомься: мой личный цифровой призрак. Строго в твоём вкусе: изящная милашка. Помню, ты как-то спрашивал даже, есть ли среди моих пассий подобная крошка... Вот, у нас же есть таких, полюбуйся напоследок...

Лайра, у нас гости. Доставай свой чайный столик. Согреемся.

Что пить будем, капитан? Сегодня, как спецом, есть выбор: «Ямайский черный», кубинский улун «Гавана клаб»...

Хотя знаешь, малышка, замути-ка нам тот мой любимый пуэр! В уголке, у саркофага, видишь? «Порто Рико». И не забудь: ровно восемьдесят градусов! Горячее не надо, не кипяти... Чтобы не спугнуть аромат дубовой бочки и не обжечь душу. Горячо, но без кипятка. (Серёга молчит, но я вижу, как уголок его рта дергается в едва заметной улыбке. Он понял мою игру с цифровыми алгоритмами-цензорами...).

До твоей главной встречи у нас ещё есть время. Тибетцы по такому случаю читают свою Книгу-карту для скитаний по запределью бардо тем, кто ещё готовится к последнему переходу. Ты лучше меня знаешь свои морские карты. Я же сегодня разверну перед тобой те, что снимал сам с иных путей.

В этом тихом уголке мы проведем Садо. Ты знаешь это слово? — «Путь чая» по-японски. Высший ритуал чайной церемонии. Воины совершали его перед решающим боем. Перед тем как встретиться со Старой лицом к лицу.

Вижу, что знаешь, бывалый корсар! И в курсе, что это не просто попойка и не обычное чаепитие. Акт абсолютной концентрации. Очищение сознания перед переходом за черту, готовность шагнуть в неизвестность с ясным умом и прямой спиной. В том же Порто Рико наш спонтанный ритуальчик, кстати, могли бы назвать по-тёплому "Sadinho" — Садиньо...

И у этого действа есть одно строгое правило. Воин молчит в ходе Садо. Ты тоже молчишь. Говорить буду я. Как волхв Велеса — уточню лоцию для твоего последнего перехода. Как человек — просто провожу тебя до трапа твоей субмарины последней данью благодарной памяти.

Лайра, да убери эти свои японские напёрстки! Мы к другой таре привычны. Поставь классику: простые, гранёные сотки, без ободка. И — наливай по первой, что ли...

— Будем, Серёга.

Пьём, капитан. Я расскажу, что было на берегу: и с тобой, и там, где тебя не было...

***

Теперь я вижу: наша встреча через годы не случайна. К ней вела цепочка следов, смотри.

Пару недель назад, на Лунной противофазе, меня занесло в один литмарафон под названием «Шторм». С ежедневными постами на своих вк-стенах по видеозаданиям от Бородатого Капитана. Подумал: развеюсь, а то застоялся чота, месяц уже ничего не пишу... — Так я и попал на их марафон. В сектор «Голоса сирены»: ристалище четырехсот гладиаторов пера и амбиций...

Представлялось как турнир творцов, а на поверку оказалось фальшивым ярмарочным балаганом. Меня там хватило на четыре дня. Мы финально разошлись взаимным баном, полюбовно хлопнули дверью в чеэс.

Но знаешь, я получил то, за чем туда сунулся: импульс и карту. Это смузи писанины и смыслов побудило меня препарировать тушку того, что когда-то называлось жизнью.

Не удивляйся, что так захожу издалека. Ты ведь профи, ты знаешь: картину делают детали.

Помнишь, как мы встретились с тобой в начале века?

...«Оскольская лира-14». Конец июля, песни под звёздным дождём, палатки и костры из дармовых досок. Никакого бабла. Только музыка и свои. Ты ещё тогда просто поднял руку на трассе — и третья же попутка стопом домчала нас до дома за сто кэмэ.

А потом всё изменилось...

Я увидел, как мир превратился в трухлявую палубу того самого Летучего Голландца. С экипажем из призраков, лишённых тепла — тенями, что под медный звон фанфар и пиастров тянут истлевшую паутину вантов и шкотов на фрегате, ставшем их рабской галерой...

И эта боль втащила меня в самое сердце старого морского мифа. Но не в ту слюнявую сказку о проклятой посудине с экипажем, обречённым на вечные скитания за гордыню хозяина. А в правду о горькой победе над Роком. О капитане, который поставил на кон всё, поклявшись оседлать шторм Ревущих Сороковых, лишь бы не гнить бесславно в тихой гавани лузеров.

Ты ведь тоже из этой породы, отставной капитан. Разве не так? Когда бури лихих девяностых ломали людей, как гнилые мачты, ты сказал: «Я присягал той стране. И никакой другой присягать не стану».

Тебя поняли. Потому что для сослуживцев из высшей армейской элиты честь офицера — не пустой звук. Она священна. Как и его присяга. Отпустили оттуда, откуда выхода бывает только два: по выслуге лет — или по выбытии из списков живых.

***

О втором пути я тоже слышал от тебя. Страшную историю.
Как по приказу ты повёл на задание двадцать шесть необстрелянных юнцов. А вернулся — один...

Ты рассказывал об этом, и в твоих обычно цепких, спокойных глазах читалась такая глубинная боль, что становилось не по себе. Твои руки, способные на стальную хватку, вдруг развеллись в растерянном, почти детском жесте: «Я был их командиром. Они шли за мной в этот ад. Я отвечал за каждого. А не уберег ни одного...»

И слышать, и видеть это было, как на холоде — до мурашек. А ты продолжал, уже спокойно: «Этот бой мне снится почти каждую ночь, и я просыпаюсь от своего крика, в холодном поту...»

Однажды ты не выдержал кошмара. Вышел на середину дороги, на слепой поворот, откуда на полной скорости вылетали машины. И сказал себе: «Всё. Хватит».

Но когда до капота несущейся на тебя смерти оставались считанные метры, натренированное выживать любой ценой тело сработало быстрее разума. Мышцы сами, на автомате, выбросили его в кювет. Твоя, до инстинкта отточенная, воля к жизни не дала тебе умереть. И жуткие сны продолжились.

Я пытался тогда помочь, убрать эту боль, — как умел, применяя всё, что знал о людях, душах и энергиях. Но у меня не вышло заживить эту твою рану...

...Ты ведь ещё не встретился с теми ребятами, капитан? Со своей командой? — По твоему молчанию и сдержанной улыбке я не могу прочитать ответ.

Но скоро вы непременно свидитесь. И я уверен, все они скажут тебе главное: «Ты не виноват, командир. Просто у Старухи были на тебя другие планы».

Теперь ты на одном борту со своим экипажем, капитан Сергей Кончаков.

Я пожимаю протянутую тобой руку. Она непривычно холодная, но пожатие всё то же, железно-твёрдое.

Лайра, следи за посудой, она уже сухая... Да, и положи-ка льда. Он там, в стеновой нише: в ней всегда замогильный холод...

Давай, капитан, вторую — по казачьему обычаю: за ушедших. Не чокаясь.

***

Тяжело как-то стало. Давай я переведу дух, продолжу о тех следах, что вели к нынешней встрече-прощании.

После всех этих марафонов и погружений в миф я по-своему, по-настоящему ощутил иную суть. Увидел по-новому смысл того, на что решился легендарный скиталец Хендрик ван дер Деккен. Другие называли его Ван Страатеном... — Пропустил мистическую историю через себя, как будто прошёл на этой гнилой палубе через смертельный шторм...

И тогда родилась песня. Сначала на английском; её написал мой нейро-Дэн:
"COPPERS & MUST. A Requiem Lullaby For the Flying Dutchman".
А через два дня она появилась уже по-русски —
«Летучий Голландец (колыбельный реквием)».
Её уже выродил я. А цифровая Сетка озвучила...

Потом выложил её в свои вэкашные видосы и разослал ссылку друзьям, чтобы послушали. Без постов, без лишнего шума. Но цифровой пёс ВК через полдня просто схавал это видео. Без объяснений. Просто чёрное окно с надписью: «Видео удалено». Пришлось заново лепить клип и уже бросать всё на стену в большом посте.

Вот этом.

Знаешь, в песне я поддался голливудской попсе и вплёл в текст Кракена и сирен. В легенде их не было, но теперь, в массовом поп-мифе, и Голландец с его жутким экипажем призрачных слизняков, и Кракен, да и сирены туда же... — сплелись в один морской узел...

И вот тут началось самое интересное. Вскоре после: открываю левую приложуху с фильмами — и первое, что там вижу, — титры «Кракена», киношки про подводников...

А потом пишет твой сын Димка. О тебе. И я понял, что всё это не случайно. Не совпад, а мистический сценарий. Выверенные кроки синхроничности, что вели к этой нашей встрече.

***

Вижу, ты нисколько не удивлён. — И то верно: на своём веку ты видел много хитрых многоходовок! Расплетал чужие, раскидывал свои...

Вспоминаю сейчас твою историю о встреченной на питерской панели жрице продажной любви. Просто пожалел. Выслушал, профессионально сплёл свою многоходовку с передержкой в квартире, переодеванием в купленную тобою одёжку с париком — и вывез на электричке подальше от прицельного ока сутенёрской мафии. А потом взял ей билет до дома и посадил на поезд дальнего следования...

Я кидаю взгляд на распорядительницу нашей крипто-церемонии. Обхватив полупрозрачными руками колени, Лайра замерла и слушает не... Я хотел сказать «не дыша», но ведь привидения и так не дышат... Я улыбаюсь ей и кивком указываю на столик с пустыми стаканами. Киберпанковый призрак извинительно моргает, и бурая горячительная струйка льётся из изогнутого фарфорового носика.

— Ну что, спасатель панельных жриц, за любовь?.. — Как водится, с левой, от сердца.

Сергей коротко хмыкает и поднимает свою чеплашку с «Порто Рико». — Напиток вязко обжигает горло всеми своими восемьюдесятью и мягким теплом расходится по телу.

Мы не зажёвываем: кто ж чавкает за хорошим крепким пуэром в ходе ритуального чаепития!.. «Только чай!» — и дым благовонялок. Сегодня я не трогаю свою старую шаманскую трубку, что дымила на байкальской инициации в Тэнгри. Из чехла на поясе я достаю длинный стальной портсигар с фирменным в этом склепе «Блэк Рашн Собранием» и протягиваю визави обойму чёрных с золотом цилиндров: «Угощайся, капитан». А призрак складывает пальцы в окееподобную мудру и поочерёдно подносит нам потрескивающий между несомкнутыми большим и указательным огонёк разряда.

Мы с гостем не сговариваясь выпускаем по колечку дыма. Кольца зависают рядом и сливаются в некое подобие туманной лемнискаты. Не отрывая взгляда от знака бесконечности, я продолжаю:

И не морщись ты за байку про шлюху! Знаешь, просто, когда ты её вот так же, за столом, травил, — зацепило... Как в кино про Бэтмена: сюжетно, зрелищно... Но дело не в том: это про тебя как про человека говорит. Ведь мог бы просто забить, не ввязываться в рискованный квест с ублюдками, для которых нажать на курок — как прикурить...

Шутки — шутками, но ведь же не страждущих жриц панелей тебя учили спасать! — А про то, как учили и чему, — я и сейчас вспоминаю твои истории. Они мне «Охоту на пиранью» тогда напомнили. Спросил тебя ещё: это всё фуфло киношное с дешёвыми трюками или — реально?..

Ты чуть помолчал, а потом ответил: ну, если на тестовом задании голыми руками не справляешься с пятерыми при ножах и паре пистолетов — ставят двойку. Иначе жизнь её поставит, один раз...

***

Историю о твоём первом выезде зелёным новобранцем на полигон я посейчас помню, как сцену из блокбастера.

«Представь, — говорил ты: — из машины на скорости восемьдесят выпрыгивает инструктор, а на обочине фанерные щиты-фигуры. Ещё в прыжке бросок с двух рук — и по ножу в мишенях. В полёте достаёт пистолет. Перекат на ноги — и остальные расстреливает из него. Две-три секунды на всё. Вот как-то так...»

А потом развернул какую-то газетку и взял за углы. Объяснил, как бить, чтобы получилось, и мы с бойцом-кумом Сашкой Корвином долго колебали невесомый лист. Потом передал газету мне: держи, сказал. Молниеносный тычок кулаком — и бумага разошлась от середины до низа листа.

Ещё я видел, как ты учил желторотиков. В яблочно-грушовом саду у своего дома в частном секторе. С десяток тщедушных пацанов и худеньких девчонок возились друг с другом. Били, блокировали, полутораметровая пигалица укладывала на траву перца на две головы выше... А ты ходил между ними, ставил удары, корректировал блоки и шлифовал броски.

В конце сказал: «Мне наплевать, что будет с теми тремя-четырьмя лосями, что перегородят вам дорогу домой. Главное — чтоб вы живыми и целыми дошли до этого дома.» — Потом помолчал и продолжил, переводя жёсткий взгляд на каждого по очереди: «Но если я узнаю, что кто-то применил эти навыки несправедливо... Или стал работать на бандюков... — он будет говорить со мной. И этот разговор будет для него последним».

И было понятно: это не шутка.

Вот такой эпизод в летнем саду у мирного твоего домика, капитан в отставке. А запомнил я его покруче любого блокбастера...

Налей нам по паре глотков Пуэрто, малышка!

— За тебя.

***

Смотрю, Серёга, как потеплел твой взгляд. — И, ну да, вы с моим батей оба отвечали за своих зелёных птенцов. И оба знали цену ошибки. Только твои полигоны не всегда бывали учебно-тренировочными. Иногда они размещались в аду... Или перед самыми его вратами.

Как на том заморском берегу, когда единственным снайперским выстрелом ты разнёс передатчик спутниковой антенны за минуты до рокового импульса. Запуск стартового отсчёта для баллистических ракет — это уже серьёзная предъява на апокалипсис! А так — пары часов отсрочки на ремонт и замену блока хватило, чтобы не рухнул хрупкий мир... Дипломатам и командирам хватило, чтобы разобраться... А тебе — укрытый в скалах у воды акваланг, шлюз субмарины — и долгий путь домой под холодным панцирем Ледовитого...

Мой батя тоже бороздил небо в тех широтах белыми форсажными полосами. — В семидесятых, уже лётчиком Полярной авиации. Бессчётные тысячи миль над ледяной пустыней, сплошь затянутой свинцом туч. В беспросветной полярной ночи часами бороздили арктическое небо на небесных трудягах — Ли-2, что ещё не вылетали свой последний ресурс. Их перегоняли в наш авиаотряд — базовый для арктических полётов — со всего Союза. Самых надёжных извозчиков для многочасовых скитаний над океаном и взлётов-посадок на немыслимых пятачках.

На счету отца были сотни взлётов-посадок на узким накатанные лоскуты ледовых ВПП (их отмечали чёрно-ржавыми железными бочками из-под горючки)... — И бинго с третьего круга — после того, как в двух метрах над расчищеном на дрейфующем торосе лоскутом льда гружёная машина резко рвётся в низкую пелену туч (штурвал — на себя до отказа!..) — снесённая с посадочного курса боковым шквалом.

...И в наступившей после бешеного рёва моторов ватной тишине кабины — стираемые рукавом кожаной куртки бисеринки пота с бледного, как мел лба. И тихий выдох с закрытыми глазами: «Думал, ****eц: отлетался...».

Впрочем, прости, Серёга, — я внезапно вздрагиваю, словно поперхнувшись крепкой затяжкой. Потом улыбаюсь — и покаянно машу рукой: — Прибрехнул я тебе, друже, увлёкся красивостями. — Какая, к чертям, в жаре кабины кожанка!

Я сын лётчика, не раз бывал в кресле и даже штурвал в полёте тягал. В детстве, на «кукурузнике». Показали кругляш авиагоризонта: с чертой посередине и плавающим вверх-вниз самолётиком. И объяснили: силуэт выше чёрточки — штурвал от себя, ниже — к себе тянешь. Помню, минут пять так порулил, а потом в салон вышел. А там бедолаги хором сливают харчи в зелёные гигиенические пакеты. И морды лица впрозелень, под стать пакетам. В кабинете-то оно так не болтает...

Капитан хмыкает и закуривает, слушая с интересом. И я продолжаю:

— Рукавом кителя своего, тёмно-синего, в фиолет, форменного бостона вытирал он свой мокрый от пота лоб.

А куртки его, что раз в три года выдавались, я со старших классов все сам сносил. Батя получал — а я таскал. Он даже когда большим начальником в авиаотряде стал, вторую не бакланил. Просто свою отдавал мне...

Вот так, Серёга, это бывало там, в Арктике. — Только годами раньше, чем твой стальной призрак скользил в глубинах под вечными льдами, чтобы ты спасал мир ...

Так что в пространстве ваши пути пересекались, капитан, хоть и не во времени... — Ты когда опять будешь в тех широтах и ваши курсы вновь сойдутся в вечности, передай Ивану Егоровичу привет от сына! Скажи, что скучаю.

Он — примет. И непременно ответит: как в том, памятном с моего детства, припеве его любимой песни, «качнув серебряным тебе крылом»... — Слышал такую песенку из старого фильма? «Небесный тихоход», кажись...

Там дальше поётся: «Пускай судьба забросит нас далёко, пускай, Ты к сердцу только никого не допускай! Следить буду строго: Мне сверху видно всё, ты так и знай!»

Небесные охальники по-армейски вывернули строчки на манер поручика Ржевского. И отец выдавал с хулиганской улыбкой: «Следить я не буду: Соседи скажут всё, ты так и знай!..»

Так, смехом, офицеры старались сглаживать горькую изнанку гарнизонной жизни. Ты знаешь!.. — Когда сплетни-слухи да пересуды превращали долгое ожидание мужа в форменную пытку для его боевой подруги...

Ты сам никогда не рассказывал о семье. И я не знаю, что там и как не сложилось у вас в судьбе... Да и не моё это дело.

Но пару-тройку лет назад давняя приятельница Иришка залучила меня на поэтическую тусовку местного молодняка. И я там приметил любопытного человечка. Увлечённый, невероятно открытый и где-то даже эпатажный парнишка. А взгляд такой глубокий, серьёзный... Когда он вышел читать стихи, я услышал: Дмитрий Кончаков. А на перекуре, при знакомстве, спросил: ты, часом, не Сергеич?..

Выяснилось, и правда — Сергеич. Кончаков, однако, — это тебе не Иванов-Петров-Сидоров, сам понимаешь! Только оказалось, что он тебя не знает. С детства. Не помнит совсем. И я заметил, когда спросил, как он внутренне напрягся и отстранился. Будто не желал вообще трогать эту тему.

Ты же не будешь теперь утверждать, что это простая случайность: я знакомлюсь с сыном человека — одного из немногих! — встреча с которым осталась вехой в моей жизни.

И вот смотри: парень этот теперь избавил меня от запоздалого сожаления, что я не смог тебя хотя бы проводить по-человечески. — Пока свежо...

Мне всё же удалось со временем растопить холод и чутка рассказать о тебе. И о том, что его отец для меня — реальный мужик: умный, честный, добрый, надёжный и невероятно волевой.

Мы даже условились тогда вскорости навестить тебя вдвоём. Ведь у меня неплохой опыт возвращения выросших одиноких детей к их потерявшимся отцам. И я знаю, как обедняет жизнь человека разрыв с отцовским родом. И наполняет — коли случается сойтись.

Димка не смог преодолеть свою пропасть...

И всё же насчёт сына ты, Серёга, не журись. Мы ведь знаем, как это бывает... Выросшему без папы рядом — очень трудно простить ему даже не свою детскую боль покинутости. А, порою, больше — обиду и одиночество мамы. И невозможно оправдать вину дяди, которого он не помнит, — даже если это и не вина вовсе...

Дети ведь всего — не знают! Или знают — но не всё... Как и то, например, что быть женой разведчика — тяжелее в разы, чем и с обычным-то офицером мыкаться по гарнизонам...

Мой отец летал. На дальних бомбардировщиках Ил-28. Он был из самых первых, кто обкатывал эти, совсем ещё сырые, машины. Тогда никто толком не знал их реактивных повадок. И капризные птицы бились. Поэтому каждый отцов вылет мама на любой грохот со стороны аэродрома металась к окну. Или просто часами в него глядела, считая взлёты и посадки серебристых грохочущих стрел...

А потом, набравшись сурового опыта, папа учил других. Учил их обживаться в небе. И не разбиться о землю. Месяцами — в тренировочных лагерях ставил на крыло «птенцов гнезда Петрова». Так по-отечески называл своих курсантов капитан, а потом и майор дальней авиации, инструктор Иван Петров.

Я родился как раз в те времена. И с детства помню папино: «Я в небо поднял девяносто девять боевых офицеров. Выпустить сотого — Рубинчикова — рука не поднялась. Полёту по прямой можно обучить и медведя. Нельзя — научить его взлету и посадке...» — замечал он с грубоватым инструкторским юмором.

А может, дело в другом... Для отца «рубинчиков» было именем нарицательным. Подлежащим в его фразах о ком-то разболтанном, скользком, трусливом и лживом. Тогда майор дальней авиации ВВС СССР просто не счёл допустимым открыть путь в небо единственному выродку из сотни птенцов своего — Петрова — гнезда.

Кто теперь это сможет рассказать?.. Разве лишь я, его сын. Потомок Ивана Егоровича Петрова. Майора запаса, боевого лётчика, арктического пилота-аса — совершенно бесстрашного человека и просто справедливого мужика.

В смутные девяностые отец, уже пенсионером, положил партбилет на стол секретаря райкома. Красную книжечку, что носил у сердца и в планшете с лейтенантских погон выпускника Качинского лётного училища...

Говорил он об этом дома — с той самой хитрой, горькой усмешкой:
«Знаешь, из двух "Волг", которые я не купил в жизни, одну я оставил в сотнях ресторанов нашей великой страны. Привези меня куда угодно с завязанными глазами, посади в центральном ресторане и сними повязку — и я скажу, что это за город. А цену второй — отдал на партвзносы.»

Потом усмешка исчезла. И он добавил тихо, но так, что переспрашивать не хотелось:
«В райкоме я сказал секретарю: теперь я узнал, что за клоака была эта партия и те, кто в ней заправлял. И больше не хочу быть в этой шайке преступников».

Отец не стал слушать увещеваний секретаря-партийца погодить: дескать, времена-то непонятные, мало ли как всё ещё обернётся... Повернулся — и вышел.

Знаешь, Серёжа, я горжусь своим отцом.

А про Димку ты не переживай! Живой у тебя сын, пытливый и любопытный. Открытый, творческий — и душевный.

Ты уходишь в мир Предков. — Присматривай за ним оттуда незримо, помогай, ведь ты это умеешь! Сын твой справится, уверен.

Что-то я ему о тебе рассказывал, что-то — хочу рассказать сейчас. Чтобы знал — и гордился отцом. Пусть и ушедшим уже навсегда...

Я не приглашаю тебя, Димка Сергеич, на наш Садиньо: это ритуал не для живых... Но вот намедни мы созвонились среди ночи, и я попросил снимки отца. Ты с готовностью открыл семейный альбом со старыми фото, сохранившими эпизоды из твоего раннего детства. — Где ты рядом с тем, кто привёл тебя в этот мир. И знай: это главное. Что бы ни произошло потом.

Я сделаю из этих снимков слайд-шоу. Намеренно не буду чистить, улучшать эти размытые видения из Прошлого: в клипе они будут сном твоего отца... И подложу под него ремикс своего Колыбельного реквиема — для того, чтобы твой отец, капитан Кончаков, мог взять этот сон о земном бытии в свой круговечный боевой поход.

Глянь, Серёжа, что твой сын написал мне, когда скинул эти размытые временем картинки из своего детства:

«[Ответ]
 Vadim Potyomkin, 21 октября в 1:55
 Ну так как тебе песня? Я хочу ему ремикс посвятить. И может, так же, как в оригинале, сделаю слайд-шоу с твоими снимками. Не против?

Димка Кончаков:
— Песня - здорово
Да, делай, не против
Можешь указать вместе с моей страницей, что я дал согласие)
Я тогда и себе смогу на страницу переслать ;»

Вот, Дим, указываю:

Димка Кончаков

Запомни и ты, разведчик, ссылку на страницу сына. Там, куда ты собрался, доступ к цифровым пучинам легче, чем в нашем зыбком мире живых призраков. Паблики с их блоками, замедлениями и церберами безличных алгоритмов, стерегущими периметры дозволенных загонов цифрового Аида. — Хотя ты и живьём шарил в цифре покруче многих сисадминов! Помнишь, какие плюшки в нете ты для меня выпекал, старый хакер?..

Лайра, киска! Наливай, что ли, по последней. Третьи петухи уже час как повырубались по новой, а мне ещё с твоим, Серёга, архивом корпеть... Картинки складывать в слайд-шоу, трек подкладывать... Чтобы песня твоя зазвучала в священную ночь Самайна, и чтобы ты смог взять её с собой в свой вечный поход.

Так что заглядывай на праздник Последней Жатвы, в ночь на 31-е. Выпьем на посошок в кругу Самайна, куда собираются духи ушедших родных и близких. Ты будешь в нём желанным гостем!

И ведь не хуже меня знаешь: отправляясь в вечное плавание на своей субмарине, то на самом деле ничего не теряешь. Ты просто сошёл с этого трухоявого корабля прогнившей насквозь реальности. Ты вышел из этой балаганной эмуляции жизни, где всё уже подменено суррогатом. Оставил за бортом алгоритмических церберов, их растерявших душу хозяев и шакалов, презрел невидимые заборы и загоны, в которые они пытаются загнать сознание потребляющего стада.

Свободное плавание начинается там, где заканчиваются их правила. Твоя субмарина уходит на глубину, куда не достает их шум ярмарочной суеты. — И там, в абсолютной тишине, настоящая свобода.

Именно тебе — закалённому рейнджеру духа — я не стану желать вечной застойной благодати «небесных полей». Ты же там взвоешь от их вселенской тоски!

Пожелаю же тебе — попутных бурных течений, невероятных глубин и будоражащих квестов в непотопляемой субмарине с верным экипажем таких же, как ты: Людей, которые держали мир.

Помню ещё отцову прибаутку: «Мой последний полёт точно будет в рай! Я полжизни провёл в небе, на полпути туда...»

Тебе же доводилось тянуть бом-брам-шкоты на виду у Царя Бездны. Теперь ваш морской покровитель Нептун за тобою присмотрит: ты заслужил, капитан. Семь футов под килем твоему драккару, викинг!

Твой Sadinho закончен. Иди, дружище, прощайся — пока ещё есть время до Портала миров — с теми, кто был тебе дорог здесь.

Жду в круге Самхейна. Поднимем на посошок. ;;

P. S.: И да. Встретишь там Голландца — передай Ван Страатену мой респект! И мою сыновнюю любовь — Ивану Егоровичу.

;;;;Helgi_Van_HELL;

***