Житель экрана

У локального наводнения был своевольный характер. Мощные потоки пузырящейся воды прибывали, ломали отбеленные доски палисадника, выдирали с корнем растения и планомерно разрушали низенькую ярко-оранжевую клумбу.

Вливались в единую пучину фиолетовые, красные тона из недр винных погребов,  примешивались останки бочек и осколки бургундского, бордо, кьянти.

Грозная толща воды потопляла предметы с неуемной энергией, уничтожала, дробила, направляла течением.

Но затем в момент, неподвластный вниманию, бушующая стихия остановилась. Движение иссякло, замерло в статичной картинке.

В этом коварном кадре на ярком экране в соседском окне.

Кадре, который обретал мимолетную жизнь по ночам.

Который не давал Чернышеву покоя. Порабощал, делал заложником неразрешенной загадки, а главное - откалывал разум от земной суеты, превращал его в спящую глыбу. Пробуждаемую только к началу очередного ночного движения.

Чернышов сидел на балконе пятого этажа, осмысляя загадочный экран в окне напротив. Мало что могло так сильно его зацепить.

Всегда раздвинуты шторы. Выключен свет. Ни души. Только горящий кинескоп допотопного телевизора, который показывал своё представление неизменно, каждую ночь, в 2:04. Палисадник, вода, разрушение… и внезапная пауза, на кадре, с которого всё начиналось вновь, следующей ночью.   

Конечно, временами волновало его и другое. Неопределённое и мрачное будущее, в котором отношения с Варей не имеют развития, офис закрывается, лишая его заработка, а неадекватный экс-коллега Борисов подступается ближе - ведь он, уволенный не без участия Чернышева и пропитанный теперь запрещёнными веществами, поклялся своего обидчика убить. В самом прямом смысле слова.

Чернышев надел красный махровый халат. Как обычно устроил кресло на балконе. В ожидании экранного потопа, он анализировал то, что происходило днём.

Признавал свою немощь в попытках наладить контакт с женщиной, чья натура смягчила его, устранила то губительное, что в нём было. Про работу не хотелось думать вовсе. После череды сокращений директор уволился, а ему на замену пришел человек до крайности некомпетентный. Герой, который развалил и так не процветающую фирму. Что до паренька, желавшего смерти - он всегда считал себя таким великолепным. Не считался ни с кем и ни с чем. Веществами уничтожил свои тугие мозги и вправду мог быть опасен. Чего только стоили его звонки, полные угроз и оскорблений.

От холодного разочарования и всей дряни хотелось Чернышеву скрыться. И экран, забирающий всё внимание по ночам, стал идеальным решением. Он подрывал возможность витать в неприятных мыслях. Он диктовал, о чём думать. И сегодня, после 2.04, в течение часа, он словно немного приблизился. Увлекал в свои бурные воды, окружал щепками палисадника, частицами своего мира. Чернышев затаил дыхание и чувствовал себя как прочное изваяние, что омывал безумный потоп.

Затем он плыл по течению, расслабленно, беспечно. Вода поднимала его всё выше и выше, на вершину призрачной реальности…

Наверху ждал коллапс. Вода подняла его до небес и выбросила к незнакомой материи, спрятанной за облаками. Столкновение было болезненным, удар пришелся на ребра. Да, наверное, он весь в переломах. Чернышев лежал на поверхности, жесткой, холодной. Прибитый к металлу, блестящему и бугристому. Боль стала жгучей, просто невыносимой. И последнее, что он увидел - тянущуюся к лицу руку с безобразно большими костяшками, выпиравшими из-под порванной пыльно-розовой кожи...

*

В четыре после полуночи, по дворам старых пятиэтажек в расстегнутой вельветовой рубашке цвета хаки таскался Борисов. Разбежался, перемахнул через забор и неуклюже свалился на землю.

Стоя перед домом Чернышева, он отряхивал ладони и наблюдал странный свет в окне его квартиры. Глубокая синева оттеняла, делала бледным всё окружение. Она манила к себе и даже несколько поубавила пыл, сбила Борисова с выбранного курса «поговорить как мужики» и последующей взбучки.

Им завладело несвойственное натуре любопытство, неистовый порыв, перечеркнувший на время черные помыслы. Его нервный склад ума, постоянно требующий сомнительных стимуляторов и релаксантов, как будто присмирел. Затих для того, чтобы понять источник света.

Это же и есть окно Чернышева, думал Борисов. Нехитрой комбинацией на домофоне заходил в подъезд. Торопился по лестнице ввысь, звонить и стучать ему в дверь. Но ничего делать не пришлось - входная дверь была не закрыта.

Даже узкая полоска света ударяла по сознанию, обостряла восприятие и память, казалось бы, затертую с годами.

Вводила в транс, заставляющий верить, что вся Борисовская недолгая жизнь, череда непонятных подработок от озеленения клумб и курьерских доставок до неплохого места в офисе с последующим позорным увольнением, была репетицией этого дня.

Заходя в квартиру, Борисов уже и не вспоминал о её владельце. Не припоминал хотя бы отдалённо о первопричине визита. Он смотрел на обувь в прихожей, на массивную люстру в гостиной, слышал тихий скрип половиц. Но всё, что действительно доходило до его восприятия - разлитая всюду синева.

Эпицентр мощного свечения прятался за приоткрытой дверью спальни. Предвкушение сотрясало всю суть Борисова. Сейчас оно было синонимом всех его жизненных устремлений. И гость зашёл, чтобы нежданно завертеться в вихре смерти…

Внутри виднелись очертания предметов, тонущих в глубоком синем. Предметы были в плачевном состоянии. Чуть прослеживались рваные куски матраса, лоскуты оборванных обоев, границы лежащей на полу балконной двери.

У балконных перил в кресле покоилось ядро яркого света. Огромное тело. Серокаменный торс. С большими костяными конечностями и пыльно-розовой кожей, полной дерматологической катастрофой. Красиво светился его ореол, а сам он был сплошным массивным уродством.

В ногах его распластался до отказа набитый холщовый мешок. Проглядывался он хорошо, можно даже было увидеть, что в нём лежало. И когда Борисов понял, он остолбенел. Кожа его словно покрылась ледяной коркой. Заволокла воронка внезапного ужаса. Вместе с пронзительным осознанием того, к кому и зачем он шёл изначально… когда-то, не столь давно, хотелось отделать того идиота, как следует набить его холёную морду. Чтобы ответил за слова, после которых Борисов вылетел с работы. Но теперь он хотел плакать, видя Чернышева. Вернее то, что от него осталось. В мешке возле сидящего покоились кожа и кости. И во фрагменте, глядящим прямо на Борисова, читалось прохудившееся сморщенное лицо Чернышева. Как помятая маска, что застыла в крике отчаяния.

Синий свет угасал, пока громила вставал с кресла. Его голова тяжело поднималась, безгубый рот чуть шевелился. Вытаращенные глаза вперились в Борисова, заледеневшего от страха и неспособного среагировать бегством. Костяной человек вытягивался и почти упирался в потолок. Поднял розовую кисть и потянулся...

*

В полдень следующего дня, фигура с черными кудрями, в черном пиджаке с серебристыми вставками, плыла всё теми же дворами. Варя, прошедшая надлом, спешила положить всему конец. Раз на звонки он не отвечал, решила наведаться к нему домой. Поставить жирнейшую точку. Чтобы пошли они наконец-таки разными путями.

Всякий интерес к Чернышеву был придушен, зарыт глубоко и навечно. Осталось Варе только это озвучить. Внедрить в его светлую, но упрямую голову. Чтобы он уяснил себе, что дальше продолжать смысла нет. И это было тяжело, просто взглянуть на него, ещё раз. Возможно, придётся слушать возражения, мольбы и упрёки. И как бы тяжело не было, сегодня эта встреча состоится, думала она.

Проскользнув в подъезд, мимо выходившего курьера, она поднималась на пятый этаж, и каждая ступень давалась труднее. Всё-таки были в предстоящей встрече горечь и промозглое гадкое чувство утраты. И это ложное состояние нужно было побороть. Оставить эти ванильные нежные воспоминания о совместных поездках, общей коллекции музыки 80-х, всех спетых песнях в караоке-барах, теплоте речей и ночных объятий.

Закрутились романтические мысли, и Варя опять заметалась. Громадное сомнение мешало быть смелой. И она стояла на пороге квартиры, не зная, как быть.

Костяной человек за дверью волновался. Он не был способен покинуть место своего рождения. Мог только надеяться, что она зайдёт по собственной воле. Его синий ореол, что притягивал людское внимание, дурманил, сбивал с толку - он ослаб. Для поддержания сил двух холщовых мешков было мало. И он стоял, в надежде...

"Боже, я не струшу! Я должна его увидеть, поговорим и, может быть, всё наладится", - решила Варя и переступила порог.

"Боже", - подразумевая абсолютно Иное, воскликнул костяной человек, - "Как мне повезло, моя новая жертва", - и выдохнул с облегчением.