Разделённый мир

РАЗДЕЛЁННЫЙ МИР

Размышление о человеке, войне и возможности жить иначе

Александр Аит

Я живу в Цфате, в Верхней Галилее. Поэтому вопрос о войне для меня не заканчивается вместе с телевизионной передачей. Когда разговор касается безопасности севера Израиля, речь идёт и о месте, где я живу.

Но сейчас я хочу посмотреть шире своей улицы, своей страны и своих политических симпатий.

Что нужно придумать, чтобы люди перестали воевать?

Есть ли вообще ответ?

Иногда кажется, что человек и война настолько давно существуют рядом, что разъединить их уже невозможно. Меняются государства, оружие, названия союзов. Люди учатся делать вещи, которые прежде показались бы чудом. А потом используют свои знания, чтобы точнее уничтожать друг друга.

И всё-таки мне трудно согласиться с тем, что другого будущего у нас нет.

Я не предлагаю готового устройства мира. У меня нет формулы, после прочтения которой правительства сложат оружие. Я хочу разобраться в собственных мыслях. Где я вижу возможность остановиться, где сомневаюсь и чего не понимаю.

Это моя точка зрения. В том числе попытка задать вопросы самому себе.

Почему мы так легко привыкаем к чужой смерти

Когда погибает близкий, у человека меняется жизнь. Когда сообщают о гибели незнакомых людей, мы можем дослушать новость и заняться своими делами.

Я не думаю, что это всегда равнодушие. Невозможно переживать каждую чужую утрату так же, как собственную. Мы бы не выдержали.

Но между невозможностью вместить всю боль и удовольствием от чужой гибели находится огромная граница.

Меня тревожит момент, когда смерть начинают воспринимать как удачный довод. Когда вместо вопроса о том, кто погиб и при каких обстоятельствах, человеку достаточно услышать, на какой стороне это произошло.

Тогда перед нами уже не жизнь, у которой было имя, а подтверждение нашей правоты.

Я могу иметь политические убеждения. Могу считать одну сторону виновной в конкретном событии. Но хотелось бы не потерять способность различать правительство, вооружённого человека, мирного жителя и ребёнка. Если всё это сливается в одно слово «они», думать становится проще. И именно эта простота меня настораживает.

Отмазка бывает больше человека

Я уже писал о том, как оправдывал собственные поступки.

Когда воровал, придумал себе объяснение: тем, кого я обворовал, будто бы пришло наказание свыше. Удобно получилось. Вред причинял я, а ответственность переносил куда-то выше себя.

Теперь, вспоминая это, я вижу, как человек может приспособить убеждение к своему желанию. Сначала ему хочется что-то сделать. Затем появляется объяснение, позволяющее сохранить хорошее мнение о себе.

Я не утверждаю, что государство устроено точно так же, как отдельный человек, и что любую войну можно объяснить одной отмазкой. Существуют реальные нападения, реальные угрозы, необходимость защищать людей.

Но именно поэтому объяснения должны выдерживать проверку.

Кто установил угрозу? Какие были доказательства? Какие способы защиты рассматривались? Чего собираются добиться? Где находится граница, после которой оборона превращается в месть или в борьбу за чужую территорию?

Для меня эти вопросы не означают отказа от защиты. Они означают нежелание выдавать любому насилию разрешение только потому, что ему подобрали правильное название.

Если я однажды сумел убедить себя в собственной правоте там, где причинял вред, почему я должен считать, что люди с властью совершенно свободны от этой способности?

Человек боится. И на этом можно построить многое

Легко сказать: перестаньте ненавидеть друг друга.

Гораздо труднее сказать это человеку, который боится за своего ребёнка. Или тому, кто уже потерял близкого. Или тому, кому обещали безопасность, а потом оставили его одного перед опасностью.

Я не хотел бы рассуждать о мире таким образом, будто страх существует только у недостаточно разумных людей.

Страх может быть обоснованным. Проблема начинается там, где его перестают проверять и начинают бесконечно расширять. Сегодня опасен конкретный вооружённый человек. Завтра опасным объявляют его соседа. Послезавтра весь народ описывают как угрозу, с которой невозможно жить рядом.

По моему мнению, ответственная власть должна объяснять опасность достаточно точно, чтобы человек мог действовать. А не держать его в состоянии, в котором любое сомнение воспринимается как предательство.

Мне важно понимать разницу между предупреждением и запугиванием. Предупреждение помогает защититься. Запугивание может сделать человека зависимым от того, кто обещает его спасти.

И здесь я не исключаю себя из общей картины. Когда страшно, тоже хочется услышать уверенный голос и поверить, что кто-то знает выход.

Кто принимает решение и кто оплачивает его жизнью

Есть вопрос, от которого мне трудно отмахнуться: насколько близко находятся друг к другу человек, принимающий решение о войне, и человек, которому предстоит жить с её последствиями?

Я не хочу изображать всех руководителей людьми без чувств, а всех остальных безвольными жертвами. Это было бы очередным упрощением.

Но мне представляется необходимым, чтобы решение о применении силы нельзя было принять без серьёзной проверки, а его последствия нельзя было спрятать за торжественной речью.

Должны звучать неудобные вопросы. Должна существовать возможность выяснить, были ли ошибки, ложь, преступления. Должна сохраняться ответственность даже тогда, когда общество устало и предпочло бы ничего больше не обсуждать.

Иначе возникает страшное удобство: решение было чьим-то, а ответственность оказывается ничьей.

Мне хотелось бы жить в мире, где слова о необходимости войны требуют большего обоснования, чем слова о необходимости переговоров.

А если на тебя действительно напали?

Вот здесь разговор о мире проходит самую трудную проверку.

Я не могу предложить человеку безропотно ждать, пока его убьют. Нельзя требовать от подвергшихся нападению людей отказаться от защиты ради красивой статьи.

Однако необходимость сопротивляться не освобождает от вопроса о средствах и цели.

Защитить людей. Остановить нападение. Не допустить его повторения. Это задачи, о которых можно спорить предметно: что помогает их решить, что создаёт новую опасность, какой ценой достигается результат.

Желание наказать всех, кто оказался по другую сторону, имеет уже другую логику. В ней трудно определить момент завершения. Каждая новая потеря может становиться основанием для следующего удара.

Я понимаю, насколько легко написать это в спокойном тексте и насколько трудно удержать такую границу в горе и ярости. Но трудность не делает вопрос ненужным.

И ещё: я не считаю, что ради миролюбия нужно объявить всех одинаково виноватыми. У конкретного нападения есть конкретные исполнители и решения. Факты необходимо устанавливать. Мир не должен строиться на требовании к пострадавшему забыть, что с ним сделали.

Почему нельзя просто всем разоружиться

Иногда хочется самого простого решения: убрать оружие, и воевать будет нечем.

Но сразу возникает вопрос: кто уберёт первым и кто проверит остальных?

Если один выполнит обещание, а другой воспользуется его беззащитностью, доверие будет разрушено ещё сильнее.

Поэтому мне кажется, что уменьшение вооружений должно сопровождаться проверкой, взаимными обязательствами и реальными гарантиями безопасности. Иначе нравственный призыв может обернуться риском для тех, кто ему поверил.

Но и обратная надежда, будто достаточно вооружиться до предела и наступит вечный покой, не убеждает меня. Возможность сдерживать противника важна. Однако жить исключительно ожиданием удара значит оставаться внутри войны ещё до её начала.

Я бы искал такое устройство отношений, при котором безопасность меньше зависит от настроения очередного руководителя. Чтобы существовали правила, связь, способы проверки и заранее понятные действия на случай нарушения договорённостей.

Это звучит скучнее обещания окончательной победы. Возможно, именно поэтому об этом нужно говорить настойчивее.

Разговаривать придётся с теми, кто тебе не нравится

С другом договориться приятно. Настоящая трудность начинается с противника.

Мне кажется ошибкой требовать, чтобы переговоры начинались только после того, как стороны признают друг друга хорошими. Они могут не признать этого никогда.

Но им всё равно нужно решать, как прекратить стрельбу, вернуть людей, обеспечить воду, пропустить помощь, не допустить нового столкновения.

Разговор сам по себе не оправдывает преступлений. Он может быть способом остановить следующие.

При этом я не хочу делать из переговоров волшебное слово. Бывают ложные обещания, затягивание времени, соглашения, которые никто не собирается выполнять. Поэтому важны условия, проверка и последствия нарушения.

Мир не обязан начинаться с доверия. Иногда он начинается с небольшой договорённости, выполнение которой можно проверить. И только потом возникает осторожная возможность сделать следующий шаг.

Нельзя требовать от человека отказаться от себя

Когда я думаю о разделённом мире, то не представляю его исцеление как исчезновение всех различий.

Мы не станем одинаковыми. У нас останутся языки, вера, память, представления о справедливости, привязанность к своим местам и своим людям.

Я не хочу, чтобы ради мира человек должен был перестать быть собой.

Но собственная принадлежность не даёт права объявлять чужую жизнь менее ценной. Любовь к своему народу не требует ненависти ко всем остальным.

Наверное, одна из самых трудных человеческих работ состоит в том, чтобы сохранить своё и признать право другого сохранять его собственное.

Причём признание этого права не означает согласия с каждым поступком. Можно резко спорить, требовать ответственности, защищаться. Важно не превращать сам факт чужого существования в проблему, которую следует устранить.

Что мы передаём детям

Прошлое нельзя отменить. Нельзя потребовать от семьи забыть погибшего и объявить её память помехой для будущего.

Но память и поручение отомстить отличаются друг от друга.

Мне хотелось бы, чтобы ребёнок узнавал о трагедии своих близких и при этом не получал в наследство обязанность ненавидеть человека, которого никогда не видел.

Пусть он знает, что произошло. Пусть умеет распознавать ложь, жестокость, опасность. Но у него должна оставаться возможность выбрать жизнь, которая не сводится к продолжению старого счёта.

Взрослые иногда говорят о будущем детей так, словно уже имеют право распорядиться этим будущим. Назначить им врагов. Определить, кого они обязаны презирать. Передать незавершённую войну как семейное имущество.

Я не думаю, что любовь даёт нам такое право.

После последнего выстрела работа только меняется

Даже если завтра замолчит оружие, разрушения останутся.

Останутся люди, которым некуда возвращаться. Семьи, не знающие судьбы близких. Те, кто боится соседа. Те, кто считает, что его страдание никому не интересно.

Поэтому я не могу свести мир к отсутствию стрельбы.

Нужны дома, работа, безопасность, восстановление повседневной жизни. Нужна возможность добиваться справедливости без нового насилия. Нужен ответ на вопрос, как жить рядом с теми, с кем вчера воевали.

Я не знаю, можно ли полностью преодолеть такие последствия. Но без этой работы прекращение огня рискует остаться ожиданием следующей беды.

И нельзя требовать от каждого пострадавшего немедленного прощения. Человек вправе не быть готовым к нему. Общество всё равно должно искать способы защитить его права и не допустить новых преступлений.

Есть ли ответ?

У меня нет ответа, который гарантирует человечеству вечный мир.

Но я вижу направления, без которых трудно надеяться даже на уменьшение войн: ограничение произвола власти, ответственность за преступления, проверяемые договорённости, возможность переговоров, защита мирных жителей и работа с последствиями насилия.

И ещё привычка задавать вопросы собственной стороне. Не только чужой.

Это, пожалуй, самое неудобное. Чужую ложь замечать легче. Своя часто приходит со знакомыми словами, с близкими символами, с объяснением, которое хочется принять.

Я знаю по собственной жизни, что убеждённость ещё не доказывает правоту. Иногда человек говорит совершенно искренне, а внутри его объяснения уже приготовлено место для чужой боли.

Мне не хочется снова прятаться за удобное оправдание, только теперь в масштабе всего мира.

Поэтому я оставляю себе вопрос: если я хочу прекращения войны, готов ли я признавать то, что мешает этому желанию, даже когда признание мне неприятно?

Мир, в котором мы остаёмся разными

Я смотрю на человека без уверенности, что его можно окончательно исправить. В нас останутся страх, раздражение, зависть, желание обладать и побеждать.

Но в нас есть и способность удержать руку. Выслушать. Изменить решение. Признать чужое страдание. Позаботиться о том, кто не принадлежит к нашему кругу.

Мне кажется, будущее зависит в том числе от того, какие из этих возможностей мы поддерживаем своими правилами, воспитанием и повседневными поступками.

Нам необязательно полюбить каждого человека на земле. Но можно пытаться построить жизнь, в которой нелюбовь не становится разрешением убивать.

Может быть, разделённый мир и не должен превратиться в единый строй, где все думают одинаково. Пусть в нём остаются разные голоса. Пусть спорят, не соглашаются, защищают своё мнение.

Я хотел бы, чтобы у этого спора появилось твёрдое ограничение: чужая жизнь не должна становиться разменной монетой нашей правоты.

Для меня, человека, живущего в Цфате, это вполне земное желание. Жить в своём городе. Писать. Думать о следующем тексте, а не о следующей войне.

И понимать, что у человека по другую сторону границы тоже может быть такое желание.

С этого ещё не наступает мир.

Но, возможно, именно отсюда стоит начинать его искать.