Вон! из сада сновидений

(Или: Человек без имени и отчества)

Говорят,
будто бы
не видят снов.
Будто ночь —
просто яма,
черней чернил.
Я и сам
был из этих,
из простаков,
кто дверей в подсознанье
не отворил.

А сегодня —
пинок!
Под зад!
Из ворот!
Не архангел трубил,
не огненный кнут —
тишина
мне в уши
набила рот.
И сказала:
«Кончен.
Твой.
Институт».

Пять утра.
Не рассвет,
а пепел и гарь.
Будильник —
в висок
свинцовой дробью.
Я в память —
рукой!
А там —
пустырь.
Ни лиц.
Ни дорог.
Ни богоподобья.

Пять снов —
как пять пальцев
сжались в кукиш!
Дверь —
на засов!
Навек?
На ночь?
Голый,
как правда,
стою.
Не купишь
меня за слова.
И нечем помочь.

И голос.
Не с неба —
из рёбер,
из жил:
«Эй,
ты где?»
И в ответ,
изнутри,
из меня:
«КТО Я?»

Хотел крикнуть: «ЗДЕСЬ!»
Но город
завыл
грохотом стали
и лязгом дня.

Где я?!
В муравейнике,
где спешат,
где лицо —
пропуск в контору,
в цех!
Где сердца,
как часы,
по гудку стучат,
а душа —
под пиджак,
чтоб не видел всех!

В мире,
где код
знает твой аппетит,
где страх —
машинист,
а жадность —
мазут!
Мы строим бетон,
чтоб не видеть обид,
и богам из купюр
молебны несут!

Слышите?
Шелестит!
Снова он,
этот плод!
Из ладони в ладонь —
тяжёлый,
как грех.
Кто-то шепчет:
«Ешь!
Это знание,
вот!»
Но я знаю:
за знанием —
боль для всех!

За каждой ступенью —
пропасть и мрак!
За каждым «зачем» —
пустота без дна!
И вот я —
в толпе,
безымянный бедняк,
голый,
как нерв,
и душа больна.

Иду
босиком
по стеклу суеты.
Реклама!
Приказы!
Чужие «хочу»!
Все знают маршрут
от «А»
до «мечты».
Один я
не знаю,
куда лечу.

Быть —
это влезть
в этот строй,
в этот хор?
Надеть их мундир?
Присягнуть алтарям?
И скалить зубы,
когда внутри —
мор
и вой по несбывшимся
январям?

Или —
не быть?
Испариться,
как дым?
Стать тенью
меж сном
и первым лучом?

Нет!
Есть третий путь!
Непокорным!
Седым
от боли,
но с гордым
и твёрдым плечом!

Встать!
Перед вечностью —
голым,
смешным,
без масок,
без званий,
без медной доски.
И выхаркать правду
дыханьем одним:
«Я ел!
Я бежал!
Я сдыхал от тоски!
Я спрятался в листья,
увидев себя —
нагого,
дрожащего,
словно лист!»

И если ОН
снова спросит,
скорбя:
«Где ты?»

Отвечу,
предельно чист:

«Я здесь!
Не в раю!
Не в аду!
Не в строю
тех,
кто привык
к позолоте цепей!
Я здесь —
меж обрывом
и бездной стою!
Меж жаждою жить
и смертью идей!

Я здесь!
У захлопнутых наглухо врат!
В руке —
ничего!
Пустота!
Ноль!
Но в сердце —
зерно!
И я буду рад,
если изгнание —
это не боль,

а первый пинок,
чтоб ты понял,
слепец:
рай не вернут,
пока ты спишь!
Глаза продери!
Это —
не конец!
Даже если вокруг —
лишь холод
и тишь.

Даже если толпа,
нищета
и тоска,
и Бог твой
навеки,
навеки оглох!

Ведь самое страшное —
не пинок свысока,
а навсегда
остаться там,
где ты уже
не ищешь,
где ты уже
сдох