Тюремные записки. Столичные

ТЮРЕМНЫЕ ЗАПИСКИ
Столичные

Александр Аит

В израильской тюрьме мало знать номер своей камеры. Надо ещё понять, кто с кем держится.

В тех местах, где я сидел, было своё деление: группировки, семьи, землячества. Арабы, друзы, бедуины, христиане, русские, евреи, религиозные евреи, которых мы называли тораним. Перечисляю так, как это звучало внутри. Там никто не раскладывал людей по правильным графам: здесь национальность, здесь вера, здесь язык. Смотрели проще: с кем ты, кто тебя знает, к кому можешь обратиться.

В разных зонах Израиля я побывал, людей повидал много. И с иерусалимскими компаниями у меня постоянно возникали какие-нибудь проблемы.

Столичные.

Про тех иерусалимских арабов, с которыми мне приходилось сталкиваться, у меня осталось слово: быковатые. Может, грубое. Но именно так я тогда воспринимал их манеру. За весь Иерусалим говорить не берусь. Рассказываю про свои встречи за решёткой.

Одна такая встреча едва не закончилась дракой. Причём началось всё с воды.

Меня перевели в Цальмон. Барак двухэтажный, хаты на двоих. Русские в основном жили внизу, а меня определили на второй этаж, тоже к русскому.

У соседа была своя история: как я знал, пил, побил жену, после её заявления оказался в тюрьме. А жена теперь приезжала к нему на свидания. Что там было между ними, я разбирать не собирался. Мне предстояло жить с ним в одной хате.

Утро. Камеры ещё закрыты.

Я решил подстричься. Машинка у меня была. Подстригся, убрал за собой, смыл волосы водой. Обычное дело. На этом, по моему разумению, вся история с водой должна была закончиться.

Но она только начиналась.

К двери снаружи подошёл араб. Огромный. По моему тогдашнему ощущению, раза в три больше меня. Иерусалимский.

Спрашивает:

— Это ты воду налил?

Я вспомнил, как только что смывал после стрижки.

— Я.

И он начал ругаться.

Я сперва даже не понял, из-за чего такой разговор. Подошёл ближе к решётке на двери, посмотрел наружу.

А там потоп.

Всё в воде.

Я-то отвечал про свою уборку. Он спрашивал про залитый этаж. Получилось, что мы говорили о разном, а признание я уже выдал. Сам. Коротко и уверенно: «Я».

Только этаж залил не я. Столько воды после моей стрижки взяться не могло.

Надо было объяснить. Но он ругался, и мне казалось, что объяснять ему уже бесполезно. Он услышал всё, что хотел: спросил, получил ответ, виновного нашёл.

А я завёлся.

— Что ты через решётку базаришь? Подожди, хату откроют, мы с тобой поговорим.

Он ушёл к себе.

А я остался.

Ну и на хрена мне это нужно? Подстричься решил. Подстригся, называется.

Рамс на ровном месте.

Пока дверь была закрыта, спорить было легко. Теперь я сам предложил продолжить разговор без решётки. И понимал, что после открытия придётся идти разбираться.

Вода снаружи была чужая. А слова у двери уже мои.

Открыли барак.

Я вышел и пошёл к его камере.

Подхожу. Смотрю: сидит, зашнуровывает кроссовки.

Для меня это был знак. Собирается на рамс. Я ведь тоже пришёл не о погоде разговаривать.

Остановился в дверях.

И тут за моей спиной появились ещё пятеро арабов.

Вот это уже совсем другой разговор.

Передо мной здоровенный мужик, сзади пятеро. Голоса поднялись. Всё шло к драке, и я уже думал не о том, как объяснить историю со стрижкой, а о том, чем для меня закончится первый же удар.

В голове крутилось: главное справиться с этим здоровяком. Но пятеро за спиной никуда не исчезали. Я понимал, что один против шестерых окажусь в очень плохом положении.

Никакого удовольствия от этой перспективы у меня не было.

Сейчас можно было бы написать, какой я стоял бесстрашный. Только зачем? Я видел, сколько их. Видел, какой он. И прекрасно понимал, что легко мне не будет.

А началось всё с одного ответа про воду.

В этот момент с первого этажа подошли двое русских. Зашли в хату, спросили:

— Что случилось?

Я объяснил:

— Непонятка из-за воды. Кто-то весь этаж залил. Я после стрижки смывал, он спросил, я подумал, что про это, и сказал: я.

Наконец речь пошла о том, что действительно произошло.

До этого мы уже успели поругаться через дверь, дождаться открытия, сойтись в камере. Я успел увидеть кроссовки и решить, что он готовится к драке. Успел пересчитать тех, кто стоял сзади. А саму причину толком так и не разобрали.

Теперь разобрали.

Здоровяк понял, что вышло недоразумение.

Мы пожали руки и разошлись.

Всё.

Никого не ударили. Никто никого не вырубил. И я этому был рад гораздо больше, чем мог бы радоваться любому рассказу о собственной удали.

Потом уже я узнал, кто были те двое, что поднялись снизу. Валера, смотрящий, и Гриша-качок.

Они подошли вовремя. Я не знаю, как бы всё повернулось без них. Знаю только, что обстановка уже была такая, когда достаточно одного движения, чтобы разговор закончился.

И ещё потом выяснилось: здоровяка звали Мухамед. Он оказался дядей одного арестанта-араба, с которым мы общались.

Вот так. Сначала перед тобой просто огромный иерусалимский, который на тебя орёт. Потом у него появляется имя. Потом выясняется, что есть общий знакомый. А ещё раньше можно было попытаться выяснить, об одной ли воде вы вообще говорите.

Я не собираюсь делать вид, будто сам вёл себя безупречно. Он начал ругаться, я ответил вызовом. Сказал, что поговорим после открытия, и пошёл. К тому времени каждый уже мог увидеть в другом подтверждение того, чего ожидал.

Он услышал моё «я» и решил, что нашёл виновника потопа.

Я увидел, как он шнурует кроссовки, и решил, что сейчас будем драться.

Возможно, мы оба были так заняты предстоящим рамсом, что для простой непонятки места уже не оставалось.

А двум людям со стороны хватило спросить, что случилось.

С арабом Сэфом у меня остались совсем другие воспоминания. Мы четырежды пересекались за решёткой, а потом встретились в Назарете на свободе и смеялись над нашей пятой встречей. Поэтому я и не хочу, чтобы слово «араб» объясняло в этих записках человека целиком. Не объясняет. Как и слово «русский».

А вот тюрьма многое в таких разговорах меняет. Особенно когда места мало, люди рядом постоянно, а выяснение отношений кажется делом, которое нельзя отложить.

Я тогда собирался всего лишь подстричься.

Через некоторое время уже стоял один перед шестерыми и прикидывал, как выходить из положения, в которое отчасти сам себя загнал.

Хорошо, что выйти удалось на своих ногах и без драки.

Мухамед всё понял. Мы пожали руки.

Слава Богу, в тот раз на этом и закончилось.