Уровень 2040 Глава 10. Тайный выезд 1686 год 7194

Глава 10. Тайный выезд — 1686 год (7194 год от Сотворения мира)

Время покатилось к осени, а за ней пришла и новая зима 1686 года. В один из первых морозных январских дней в Елевский скит по важным делам книжного устроения приехал старец Егорий. Его авторитет среди староверов был непререкаем.
Мать Февруса понимала, что это её единственный шанс. Вечером, тайно от строгих и подозрительных матерей Ираиды и Татианы, она осталась с игуменом наедине в трапезной келье при тусклом свете лампады, чтобы решить судьбу дочери.

— Не могу я её и дальше в скиту держать, отче Егорий, — тихо, но твердо говорила Февруса, глядя на осьмиконечный крест. — Кровь Нефедовых на ней кончается. Грех на душу заберу, если корень иссушу. Нужно Анфису в мир отпускать. Замуж её отдавать надо за надежного, крепкого человека нашего согласия, чтобы гнездо новое свить.

Отец Егорий долго гладил густую седую бороду, думая о чем-то своем, а затем тихо молвил:

— Дело говоришь, матушка Февруса. Благое дело. О моём благословении не переживай. Да только Ираида с Татианой не спустят тебе, если девица просто так скит покинет, — они ведь за каждым твоим шагом следят, только и ждут, когда ты оступишься. Ропот поднимут среди сестёр. Действовать надо хитростью, чтобы комар носа не подточил. Объяви в обители, что отправляешь Анфису в Нижний Новгород к верным людям — грамоте и истинному кресту детей заводчика Максимова обучать. И для скита польза, и для Анфисы верное прикрытие, пока мы ей там, в городе, надежного мужа не сыщем. Готовь девицу в путь, матушка. Время не ждёт.

За окнами кельи выла январская вьюга, швыряя в слюдяные оконца пригоршни жесткого колючего снега. Но уже через неделю метель утихла, свирепый мороз намертво сковал болота, и в дремучих Варнавинских лесах наконец-то установился крепкий, надежный санный путь. Поветлужская тайга, еще недавно бывшая непроходимой глухоманью, теперь открыла свои зимние дороги.

В эти же дни из ближайшего старообрядческого починка Глухое мастера начали собирать большой торговый обоз. Мужики в Глухом славились на всё Поветлужье: за долгую осень они понаделали дивной кухонной утвари — точеных липовых блюд, гладких деревянных ложек, берестяных туесов да солонок. Наравне с деревом везли и искусные плетеные изделия из отборного ивняка — крепкие корзины всех размеров, легкие кузова да пестери, без которых в лесном хозяйстве никуда. Свозили к обозу и зимние припасы, что кормили скиты и посады: кадушки со сбитым желтым коровьим маслом, ароматный липовый мёд в сотах, мешки с сушеными боровиками, пахнущими осенней прелью, и замороженную в лед бруснику с клюквой. Всё это богатство предназначалось для продажи на торгу в Нижнем Новгороде.

Мать Февруса, рассудив, что лучшего прикрытия не найти, договорилась со старшим обозным из починка. Анфиса, узнав о скором отъезде, припала к ногам игуменьи. Слезы текли по бледным щекам девушки — не от страха перед миром, а от мысли о разлуке с единственной родной душой.

— Матушка, родная, не выжить мне одной в чужом городе! — умоляла Анфиса, кусая губы. — Отпусти со мной Марьюшку! Она мне и как сестра, и как ангел-хранитель. Вдвоем нам никакая беда не страшна, и пред чужими людьми легче устоять будет.
Февруса долго смотрела на дочь, чувствуя, как сжимается сердце. Понимала она, что Марьюшка верна и крепка духом, вдвоем девкам и впрямь будет безопаснее. Стянув суровые брови, игуменья дала свое согласие, сославшегося перед другими матерями на то, что негоже девице из благочестивого корня путешествовать без преданной спутницы.

Рано утром в день отъезда за девушками из починка прислали легкие розвальни, запряженные приземистой, мохнатой лесной лошадкой. Животное парно дышало на морозном воздухе, перебирая ногами и позвякивая уздечкой.
Анфиса и Марьюшка стояли на крыльце, кутаясь в теплые платки, когда ворота скитского двора с шумом распахнулись. Из широкой просеки лихо, с посвистом и залихватским криком вылетела упряжка.

— Но-о, милая! Шевелись! — раздался до боли знакомый, звонкий и уверенный голос.
Лошадка, вздымая копытами пушистый снег, лихо заложила вираж и остановилась прямо посреди двора. Вожжи в крепких руках уверенно держал не кто иной, как Данила! Его щеки горели румянцем от мороза, из-под меховой шапки выбивались кудри, а глаза сияли неподдельной радостью и лукавством.

Подружки замерли от изумления. Анфиса всплеснула руками, а у Марьюшки от неожиданности перехватило дыхание — сердце забилось часто-часто. Данила подмигнул девицам, как бы без слов говоря, что и в городе он их в обиду не даст.

Время прощания настало. Мать Февруса перекрестила дочь и Марьюшку двуперстным знамением, благословила их в тайный путь и крепко, на мгновение забыв о строгом уставе, прижала Анфису к груди. Сёстры скита, включая недовольно поджимавших губы Ираиду и Татиану, провожали их молчаливыми поклонами.

Помимо теплых овчинных тулупов и нехитрого девичьего скарба, на самое дно розвальней, под сухую солому, белицы бережно уложили тяжелый деревянный сундук, обтянутый кожей. В нем томилось главное, бесценное сокровище скита — богослужебные книги, переписанные сестрами от руки по старому, дониконовскому уставу. Эти рукописи, пахнущие воском, дубильными орешками и честным трудом, матери Февруса и Ираида отправляли в Нижний Новгород тайно, для верных людей. Книжное слово было истинным сердцем древлеправославия, и девицы знали: оберегать этот сундук в пути они должны пуще собственной жизни, ведь за каждую букву, выведенную уставным письмом, в миру теперь карали без жалости.

Девушки устроились на соломе, укрывшись тяжелыми овчинными тулупами. Данила снова лихо покрикнул на лошадь, вожжи натянулись, и сани, скрипя полозьями по свежему насту, покатились вон из скитского двора.

Вскоре обоз выехал на широкое, скованное полуметровым панцирем льда русло величавой Ветлуги. Здесь, на речном просторе, укутанная белым саваном река служила староверам главной зимней дорогой. Лошадка ходко бежала вперед, увлекая розвальни за собой. Обоз двигался хоженым санным путем — где-то по льду Ветлуги, а где-то срезая речные петли по наезженному тракту.

Анфиса поглубже зарылась в пахнущий овчиной тулуп, подставив морозному воздуху только глаза. Рядом, тесно прижавшись к ней плечом, сидела Марьюшка. На облучке, лихо расправив широкие плечи, восседал Данила. Он то и дело оборачивался, проверяя, хорошо ли укутаны девицы, и его взгляд подолгу задерживался на бледном лице Анфисы.

— Не замерзла ли, Анфисушка? — негромко спросил он, и в его обычно залихватском голосе прорезалась непривычная, робкая нежность. — Если зябнут ножки, я подложу еще соломы. У меня и войлок сухой есть, батюшка в дорогу дал.
Анфиса ласково улыбнулась ему, как улыбаются дорогому, родному брату, с которым выросли под одной крышей.

— Спасибо, Данилушка, тепло мне. Кожух добрый, да и Марьюшка бок греет. Ты о себе пекись, руки-то на вожжах небось окоченели.

Данила лишь коротко хмыкнул, довольный её заботой, и поправил рукавицы. Он любил её давно, тайно и безответно, еще с тех пор, как прошлым летом увидел её у реки. Для него Анфиса была недосягаемой, чистой звездой, ради которой он готов был пойти и в тайгу на медведя, и на плаху. Сама мысль, что матушка Февруса доверила именно ему везти её в мир, наполняла его гордостью. Он верил, что там, в большом городе, среди чужих людей, Анфиса наконец поймет, кто её настоящая защита.
Марьюшка, сидевшая по правую руку от Анфисы, при этих словах незаметно вздохнула и отвела глаза в сторону заснеженных берегов. Сердце её болезнечно сжалось. Она видела этот взгляд Данилы — горячий, преданный, устремленный только на подругу. Марьюшка любила Данилу так же крепко, как он — Анфису: безропотно, горько и безоглядно. Она знала каждую черточку его лица, ловила каждый шаг, но для Данилы она была лишь «своей в доску», подружкой той, о ком он грезил ночами.

— Данила у нас крепкий, его никакой мороз не возьмет, — тихо, со затаенной гордостью проговорила Марьюшка, поправляя платок. — Он и в метель дорогу найдет, и от волков оборонит. С ним не пропадем.

— И то правда, — согласилась Анфиса, искренне обнимая Марьюшку за талию под тулупом. — Господь послал мне вас двоих. Без вас я бы пропала. Вы мне как брат и сестра, самые близкие люди на всем белом свете. На кого мне еще в миру опереться, кроме как на вашу верность?

Данила отвернулся к лошади, пряча досаду — слово «брат» укололо его под самое сердце. А Марьюшка лишь крепче прижалась к подруге, чувствуя одновременно и вину за свою тайную ревность, и глубокую, сестринскую любовь к Анфисе, которая была чиста и ни в чем не виновата.

К исходу долгого пути вековые заволжские леса расступились. Обоз вышел на открытый берег, и перед путниками открылся ошеломляющий, бескрайний простор.
Перед ними лежала скованная лютым январским морозом матушка-Волга. В те суровые зимы лед на великой реке вставал могучий, толстый, способный выдержать целые армии. Волга казалась огромным, застывшим исполином, чья недвижимая сила внушала трепет. Бесконечная белая гладь, не тронутая оттепелями, дышала величием и покоем. По ту сторону этой ледяной твердыни, на высоких кручах, окутанный сизым дымом печей и вечерними сумерками, высился Нижний Новгород. Стены его каменного Кремля багряно светились в лучах заходящего зимнего солнца.

— Ну, девицы, держись крепче! Переправляемся! — зычно крикнул Данила, направляя лошадь прямо к широкому руслу.
Полозья розвальней легко заскользили по крепкому наезженному волжскому льду. Пронзительный ветер гулял над речными просторами, но тяжелый наст держал упряжку надежно и безопасно. Поднявшись на другой берег по крутому Рождественскому съезду, путники миновали богатые купеческие лабазы, церкви и заснеженные усадьбы. Город оглушил скитских жительниц непривычным шумом, лаем собак и криками ночных сторожей.
Наконец обоз свернул в один из тихих, богатых переулков, где за высокими бревенчатыми заборами стояли добротные деревянные терема и каменные палаты. Данила осадил лошадь у тяжелых, окованных железом ворот. Это была усадьба известного и влиятельного в здешних краях заводчика Максимова — человека тайного старого упования, к которому матушка Февруса и отец Егорий отправили девушек.
Сани со скрипом остановились. Данила сбросил вожжи, спрыгнул на снег и обернулся к девицам. Его лицо снова стало серьезным и собранным.

— Ну, вот и приехали, Анфисушка. Здесь твой новый дом.
Анфиса поднялась с соломы, глядя на темные окна большого терема. Сердце её трепетало перед неизвестностью, но, взглянув на преданные лица Марьюшки и Данилы, она глубоко вздохнула и сделала первый шаг навстречу своей судьбе.

Читать далее:
Глава 11 http://proza.ru/2026/10/30/897