Наташа. Прогулки с Толстым

 Наташа бодро шагала по улице Баумана, поглядывая на высотки, а рядом, слегка нахмурившись, семенил Лев Николаевич Толстой — будто не по Казани гулял, а по страницам собственного романа.
 — Ну как, Лев Николаевич, нравится вам современная Казань? — спросила Наташа, махнув рукой в сторону сверкающего стеклянного здания.
 Толстой поджал губы и покачал головой:
 — Многоэтажность эта… давит. Душа не дышит. Слишком много окон, слишком мало тишины. Пойдёмте лучше в парк. Там хоть деревья помнят, что такое покой.
 Наташа спорить не стала — в парке и правда уютнее. Они свернули на тенистую аллею, сели на скамейку, и Толстой, глядя на белку, вдруг заговорил:
 — Знаете, Наташа, а ведь название «Война и мир» родилось у меня из самой простой бытовой истории. Была у меня кошка — бойкая такая, всё норовила на кого-нибудь шипеть, дралась даже с соседским псом. Вот я её и прозвал Война. А кот у меня был — спокойный, мурлычет, всех любит, ни с кем не ссорится. Его звали Мир.
 Наташа хихикнула:
 — То есть великий роман начался с домашних питомцев?
 — Именно, — серьёзно кивнул Толстой. — В них я увидел всю суть человеческих страстей: одна душа рвётся в бой, другая ищет согласия. А потом эти имена сами собой переросли в нечто большее…
 Наташа задумалась:
 — Получается, если бы у вас жили, скажем, кот Чашка и кошка Булочка, роман назывался бы «Чашка и Булочка»?
 Толстой строго посмотрел на неё, но в глазах мелькнула улыбка:
 — Не будем фантазировать, Наташа. Литература — дело серьёзное. Хотя… признаюсь, Булочка звучит уютно.

  Они неспешно дошли до сквера Толстого — тут и правда дышалось легче: ни стеклянных громадин, ни бесконечного гудения машин, только липы шелестят да воробьи спорят на ветках.
 В центре сквера стоял бюст Льва Николаевича — строгий, задумчивый, будто всё ещё решает, начинать ли очередную главу. Толстой остановился напротив себя-каменного, склонил голову набок и пробормотал:
 — Хм… нос великоват. И взгляд какой-то чересчур эпический. Я ведь в жизни куда проще был.
 Наташа хихикнула:
 — Да вы на себя не наговаривайте! Это ж памятник — ему положено быть эпичным. Чтобы все сразу понимали: перед ними гений.
 Толстой фыркнул:
 — Гений… А я, признаться, больше всего любил, когда никто не знал, кто я такой, и можно было просто сидеть на скамейке, грызть яблоко и смотреть, как дети пускают кораблики в луже.
 Он помолчал, разглядывая собственный бюст, потом тихо добавил:
 — Странно это: будто смотришь на себя из будущего. И понимаешь, что тебя уже разобрали на цитаты, на уроки литературы, на экзамены… А ты-то всего-то хотел рассказать людям про то, как сердце болит и как счастье прячется в самых простых вещах.
 Наташа тихонько вздохнула, глядя то на живого Толстого, то на каменный:
 — Зато теперь вы можете спокойно сидеть в этом сквере, слушать птиц и знать, что ваши слова всё ещё кому-то важны.
 Толстой улыбнулся:
 — Пожалуй, в этом есть своя прелесть. Ну что, Наташа, пойдём дальше?
 И они снова зашагали по аллее, а бюст остался стоять, будто провожая их строгим, но добрым взглядом.
 Они всё шли по аллее, шурша опавшей листвой.
 — Знаешь, Наташенька, а меня ведь не любили за то, что я критиковал государство. Считали неудобным. А я просто не умел молчать, когда видел несправедливость. И сейчас считаю: те, кто ради власти ломает чужие судьбы, — они и есть разбойники. Только в мундирах да при орденах.
 Наташа хотела было возразить, сказать что-то про порядок и законы, но увидела, как у Толстого в глазах мелькнула старая, въевшаяся усталость, и промолчала.
 — Потому-то я и твердил: счастье не снаружи, не в почестях и не в том, чтобы тобой восхищались. Его надо искать внутри себя. Вот и написал «Путь жизни» — не для славы, а чтобы хоть кому-то стало яснее, как жить по совести.
 Он снова посмотрел на бюст, чуть склонив голову, и добавил уже тише, почти с усмешкой:
 — А под конец жизни и вовсе из дома сбежал. Не от семьи, нет… а от этой тяжести — когда каждый твой шаг обсуждают, взвешивают, решают, правильно ли ты дышишь. Хотелось просто быть человеком, а не памятником.
 Наташа тихонько вздохнула и осторожно взяла его под руку:
 — Зато теперь вы памятник. И люди сюда приходят, читают, думают… Может, это и есть ваш способ всё-таки быть услышанным?
 Толстой усмехнулся, но в улыбке его было больше грусти, чем веселья:
 — Пусть будет так. Главное, чтобы читали не ради галочки, а сердцем. Чтобы не слова запоминали, а смысл.
 Они постояли ещё немного, слушая, как ветер шепчет в листве, будто пересказывает чьи-то старые письма, а потом Толстой встряхнулся, словно сбрасывая с плеч тяжёлые воспоминания:
 — Ну-ка, Наташа, хватит мне о грустном. Покажите мне Казань настоящую — не ту, что в путеводителях, а ту, где бабушки семечки продают, мальчишки гоняют голубей, а в пекарне пахнет свежим хлебом. Хочу увидеть жизнь, а не историю.
 И они снова пошли по аллее — уже быстрее, будто спешили успеть за этим живым, тёплым днём.


Рецензии