Монастырь Святого Аврелия. Глава 9

За закрытой дубовой дверью кельи, в самом верхнем ярусе собора, стоял тихий, промозглый холод. Он сочился прямо из каменных стен, пробирался под одежду и оседал на коже липкой, почти живой сыростью. Воздух был тяжёлым от запахов присохшего мяса, морозного инея, старого воска и чего-то едкого, больничного — запаха лекарств, гноя и человеческой болезни, который уже невозможно было выветрить из этих стен. Здесь не осталось ничего, что напоминало бы о покоях настоятеля: ни резной мебели, ни шёлковых шпалер, ни дорогих ковров, ни серебряных подсвечников. Только голые каменные блоки, покрытые сетью трещин и осклизлые от чёрной плесени, да деревянный лик Святого Элиара на дальней стене. Даже его не пощадила скверна. По резным щекам и подбородку святого засохли заскорузлые следы слизи, потемневшие до бурого цвета, а поверх них тянулись тонкие дорожки крови, словно сам образ плакал кровью.

Брат Орион стоял перед ним на коленях, уткнувшись лбом в промёрзший каменный пол. Сутана прилипла к телу, пропитанная потом, кровью и копотью; худое тело дрожало от слабости так сильно, что плечи время от времени сами собой вздрагивали. Из разорванных губ срывался тяжёлый сухой шёпот, то и дело прерываемый влажным хлюпаньем слизи, застрявшей в носоглотке. Орион говорил почти без голоса, будто боялся потревожить самого святого, однако каждое слово выталкивал из себя с мучительным упорством, словно молитва была последней нитью, связывавшей его с рассудком.

— Услышь меня, Элиар... Прими кровь сию не как скверну, но как жертву. Пречистый Элиар, святой заступник, удержи руку гнева. Дай силу рабу твоему стать плотиной перед мором... Не дай чёрной воде просочиться за стены эти. Яви милость свою через затвор и огонь...

Пальцы настоятеля, посиневшие, покрытые трещинами и обломанными ногтями, вцепились в края тяжёлой железной маски. Несколько мгновений он просто сидел так, прижав холодный металл к лицу, а затем рванул его вверх. Железо не хотело отрываться. Оно успело присохнуть к мясу, въесться в кожу и запечатать кровь под собственной тяжестью. Когда Орион наконец сорвал маску, вместе с ней от лица оторвался тонкий слой плоти. Раздался влажный, тихий хруст, будто кто-то рвал мокрую ткань. Настоятель даже не вскрикнул. Только втянул воздух сквозь стиснутые зубы и продолжил молиться, пока по щекам из свежих разрывов не побежали тонкие струйки крови.

Внезапно его внутренности скрутило дикой, рвущей резью. Орион согнулся пополам, едва успев упереться локтями в пол. Желудок словно выворачивала наружу невидимая рука; мышцы живота свело так сильно, что худое тело выгнулось дугой. Он дополз до медного таза и едва успел нависнуть над ним, прежде чем из распухшего, обожжённого горла с влажным хлюпаньем хлынула густая зеленоватая масса. В ней плавали чёрные сгустки, полосы крови и клочья содранной слизистой, уже больше похожие на размокшие куски внутренней плоти. Орион закашлялся, но новый спазм тут же согнул его ещё сильнее. На дне таза с тяжёлым плеском упало что-то плотное и тёмное, похожее на кусок варёного мяса. Несколько секунд настоятель не мог вдохнуть. Его тело продолжало содрогаться, хотя из желудка уже нечему было выходить.

Наконец Орион выпрямился, держась одной рукой за край стола. Воздух со свистом проходил через повреждённое горло. Он вытер рот дрожащей ладонью и посмотрел в таз, но взгляд почти сразу скользнул мимо. На собственной выплюнутой плоти он даже не задержался.

Это не болезнь.

Это испытание духа.

Элиар выжигал из него остатки плотской слабости, вырывал из тела всё земное, нечистое, ненужное, чтобы оставить лишь волю. Только веру. Только долг.

По крайней мере, именно так Орион заставлял себя понимать происходящее.

Он поднялся на ноги, пошатываясь от слабости и потери крови, и медленно подошёл к узкой бойнице. Ладони легли на холодный камень. Внизу, во дворе, догорал амбар. Стены его ещё тлели, местами проваливаясь внутрь, а из-под обугленного настила время от времени доносился слабый треск. Сладковатый, тошнотворно-жирный чад горящего человеческого мяса, волос и пропитанных смолой досок поднимался к самому верху собора. Он впитывался в камень, забивал горло и смешивался с морозным воздухом, превращая каждый вдох в новую порцию отравы.

Орион прижал ладони к груди. Из изувеченных глазниц, по содранной раскалённым железом коже щёк, покатились крупные горячие слёзы. Они смешивались с оседающей на лице сажей, гноем и кровью, оставляя грязные дорожки на серой коже. Но в его взгляде не было торжества. Он не испытывал радости от того, что видел внизу. Напротив — его сердце действительно разрывалось от отчаянной, почти безумной скорби по каждой сгоревшей душе. Каждый человек, каждый монах, каждый калека представлялся ему не жертвой его приказа, а душой, которую он вынужден был собственными руками отдать на суд святому. В его сознании они уже лежали на алтаре, а огонь был не орудием убийства, а последним очищением.

— Прими их, Элиар... — прошептал он через силу. Растерзанное горло отозвалось влажным хрипом, на губах выступила пена. — Не ради кары... но ради спасения...

В его фанатичном разуме этот костёр был единственным оставшимся милосердием. Монастырь Святого Аврелия больше не был для него просто обителью — он стал мировым затвором, последней плотиной перед морем скверны. Всё, что находилось за его стенами, ещё можно было спасти, если только плотина выдержит. Если хотя бы один из заражённых, отравленных изнутри до самых потрохов, сумеет выбраться за тяжёлые дубовые ворота, пекло распространится дальше. Орион уже не сомневался в этом. Он видел, что стало с теми, кто пришёл к монастырю. Он чувствовал Тварь в воде, в стенах, в запахе гнили, в шёпоте, который порой пробивался сквозь молитвы. Она была здесь — не как обычная болезнь, а как присутствие, как нечто, что уже пустило корни в камне и человеческой плоти. Поэтому сжечь тела сейчас означало для него не убить людей, а избавить их бессмертные души от превращения в беснующихся бесов. Орион искренне верил, что огонь милосерднее заражённой воды.

Дверь кельи со скрежетом распахнулась.

Внутрь ввалился капитан стражи. Он едва удерживался на ногах, будто за последние часы постарел на несколько десятилетий. Доспехи покрывали чёрная копоть и ошмётки палёного жира; на сапогах засохли комья грязи и человеческих испражнений, а от плаща разило тухлятиной настолько сильно, что даже Орион невольно отвёл голову. Лицо капитана исказил уже не обычный страх — это был животный ужас человека, который окончательно перестал понимать происходящее и больше не видел никакого смысла в приказах, знамёнах и клятвах.

— Отче! — задыхаясь, крикнул он и рухнул на одно колено прямо в выплеснутую рвоту. — Во дворе бунт! Беженцы ломают ограждения, их рвёт прямо на камни собственными кишками, у половины начались судороги! Люди сходят с ума от жажды и уже грызут землю!

Орион медленно повернулся.

Разорванное ожогами лицо настоятеля оставалось неподвижным, но в глубине заплывших глазниц вспыхнул холодный, нечеловеческий огонь. Капитан запнулся и замолчал. На мгновение ему показалось, что перед ним стоит не человек, а пустая железная оболочка, внутри которой горит что-то древнее и совершенно лишённое сострадания.

— Что ты предлагаешь, капитан? — тихо спросил Орион.

— Откройте ворота! — выкрикнул тот, поднимаясь и делая шаг вперёд. — Нам нужно пробиваться! Стража ещё может расчистить путь через кряж! Мы все сдохнем здесь — отравимся этой водой или сгорим заживо! Отче, сжальтесь! Давайте бежать!

Последние слова он почти выкрикнул Ориону в лицо.

Они повисли между ними, словно плевок.

Настоятель замер. Несколько секунд он просто смотрел на капитана, и эта тишина оказалась страшнее любого крика. Внутри Ориона слова воина уже перестали быть проявлением страха. Это была трусость, возведённая в преступление; предательство, совершённое не перед ним, а перед самим Элиаром. Капитан предлагал выпустить заразу в чистый мир. Открыть ворота аду. Собственными руками разрушить ту самую плотину, которую Орион поклялся удерживать до последнего вздоха.

— Предатель... — прохрипел он.

Настоятель сделал шаг вперёд.

Несмотря на истощение, лихорадку, потерю крови и боль, разрывавшую тело изнутри, в этом движении появилась фанатичная сила, которой капитан не ожидал. Орион вцепился ему в отворот кирасы и резко дёрнул на себя. Воин пошатнулся. Этого мгновения хватило. Настоятель свободной рукой сорвал со стены тяжёлое литое бронзовое распятие.

Капитан успел только раскрыть рот.

Орион повалил его на спину. Стражник дёрнулся, пытаясь выхватить меч, но настоятель навалился сверху всем своим весом и с силой вогнал острый нижний край распятия прямо в открытый рот. Бронза с хрустом раздавила передние зубы, рассекла язык и пробила мягкое нёбо. Из горла капитана вырвался не крик, а глухой влажный хрип. Он забился под настоятелем, судорожно молотя руками по камню, но Орион не отпустил. Он рывком протолкнул крест глубже, пока металл не упёрся в костную преграду внутри горла. Из развороченного рта хлынула кровь, смешанная с пеной и слюной, потекла по подбородку и залила кирасу. Капитан дёрнулся всем телом, захлебнулся, ещё несколько раз судорожно вздрогнул и обмяк.

Орион медленно поднялся.

Несколько мгновений он стоял над телом, тяжело дыша. Кровь капитана стекала по его пальцам, впитывалась в рукава и смешивалась с собственной кровью настоятеля. Орион опустил голову, будто скорбел над павшим, а затем провёл окровавленной рукой по лицу и снова зашептал молитву Элиару. Голос дрожал, но не от сомнения. В глубине его сознания всё уже было решено: капитан погиб не из-за его гнева. Он был принесён в жертву, потому что попытался открыть врата.

Настоятель подошёл к столу и взял железную маску. На несколько секунд он задержал её в руках, словно собирался взглянуть на собственное отражение в холодном металле, но вместо этого просто натянул маску обратно на лицо. Железо коснулось свежих ран. Боль была такой сильной, что Орион едва не застонал, однако лишь сильнее стиснул зубы. Пусть болит. Пусть плоть кричит. Боль была доказательством того, что испытание ещё продолжается.

Он подхватил с подставки тяжёлый двуручный меч и вышел из кельи.

На галерее его уже ждали остатки стражи. Несколько воинов стояли у перил, глядя вниз, туда, где продолжал тлеть амбар. Другие не решались даже поднять головы. Кто-то дрожал так сильно, что металлические пластины доспеха тихо позвякивали. Кто-то беззвучно шевелил губами, перебирая остатки молитвы. Все они выглядели одинаково — серыми, измученными и напуганными, будто болезнь уже проникла не только в их тела, но и в мысли.

Орион остановился перед ними. За железной личиной его голос звучал сухо и металлически, словно говорил не человек, а пустой сосуд, через который вещало что-то другое.

— Слушайте волю Элиара.

Стражники медленно повернулись к нему.

— Настал час Великого Очищения. Загоните всех... всех выживших беженцев, всех монахов и калек в Главный Собор. Заприте двери снаружи и подоприте их засовами.

Орион поднял двуручный меч. Клинок тускло блеснул в сером свете, падающем из высоких окон, а на металле ещё оставались тёмные следы чужой крови.

— Сегодня мы совершим последнюю литургию...