Ключ от перехода. Гл. 32

начало: http://proza.ru/2026/10/20/2039 

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВТОРАЯ

     Всякий раз ложась спать, я думал о том, каким будет моё пробуждение, что принесёт мне новый день – радость или беду и наступит ли он вообще. Это длилось неделями, пока я не успокоился в этом теле. Порой, мне снилось, что я стою ночью посреди дороги, а какие-то хулиганы, стаскивают с меня кожу Серафима, превращая в невидимку, в пустое место. Я в ужасе вскакиваю и начинаю лихорадочно ощупывать своё тело.

* * *
   Проснулся я в предчувствии чуда. Именно сегодня должно произойти что-то такое, чего я очень ждал. Я задумался. Какого чуда я жду? Стать снова Борькой? И чтобы тот кошмар, что я пережил оказался сном? Я скосил глаза на лежащую рядом Настю. Она мирно спала на моей руке, уткнувшись головой в плечо. Её пушистые ресницы слегка подрагивали, словно она переживала какой-то сон, но лицо оставалось спокойным, а значит, и сон был безмятежным. Она встанет, и я снова увижу её дивные глаза. Никогда не знаешь заранее, с какими глазами она проснётся и сколько раз за день они поменяют цвет. Это ли не чудо? Но нет, не этого я ждал. Я стану Борькой, а Настя и дети вернутся в свой мир…без Серафима… Поцеловав её в макушку, я осторожно освободил руку и тихонько выскользнул из-под одеяла.

Я прокрался на кухню и раздвинул занавески. Осень закончилась. Долгожданный снег, выпавший ночью наглухо закрыл уличную грязь. «Вот тебе и чудо!» - разочарованно подумал я. Мне сразу стало как-то зябко и вновь захотелось нырнуть в кровать, но я побоялся разбудить Настю. Поставив на плиту чайник, я зажёг конфорку и пошёл проверить Мишу. Он умудрился где-то промочить ноги и теперь лежал с температурой и насморком на диване в гостиной, куда мы накануне переселили его из «детской», чтобы он не заразил Маечку.
Я поднёс градусник ко лбу – тридцать шесть и девять. Отлично!

- Пап, это ты? – сквозь сон спросил Миша.

- Да, Мишенька, я. Нужно принять лекарство, - я приподнял ему подушки и подал чашку с водой, чтобы он запил таблетки, - А теперь спи, тебе нужно больше спать.

* * *
 После завтрака мы с Маечкой пошли на улицу лепить снеговиков, а Настя с Мишей остались дома. Поначалу мы хотели их лепить во дворе, но Маечка предложила пойти за дом и на газоне вдоль дороги слепить снеговиков, чтобы они махали «ручками» проезжающим машинам. Она даже прихватила с собой красный флажок, который ей подарила баба Галя, когда они ходили на парад. Мы катали колобки, а Маечка всё сетовала, что они у неё не получаются такими ровными, как у меня и тогда я забирал её угловатые колобки, и доводил их до «шара», а Маечка искала веточки для ручек. Мы слепили двух снежных баб – двух подружек, как сказала Маечка, и стали искать из чего им сделать глаза. Что-то толкнуло меня повернуться и посмотреть в сторону моего бывшего жилища. Знакомая нахохлившаяся фигурка сидела на скамейке напротив подъезда и смотрела на нас. «Димка!»
У меня заныло под «ложечкой». Я играл с чужим ребёнком, в то время, как мой родной сын сидел в одиночестве. Решение пришло мгновенно.

- Эй, парень! – крикнул я, - Присоединяйся к нам! У нас тут конкурс – кто быстрей найдёт глаза для снеговика.

Димка лишь сильнее втянул голову в плечи и отвернулся. Это больно ранило меня и в душе заскреблись отчаявшиеся «кошки».
Но всё-таки он подошёл. Внутри я ликовал.

- Давайте знакомиться, это – Маечка, а я – Серафим Петрович, - произнёс я, слегка запнувшись, - А ты ведь – Дима, да? – и моё сердце подпрыгнуло.

- Да-а-а – удивлённо протянул Димка. – А откуда вы знаете?

- Я был знаком с твоим папой.

У Димки задрожали губы, и я поспешил сказать: «А ещё я – врач и знаком с твоим дедушкой. Я был у него месяц назад. Он очень скучает по тебе. Давай, как-нибудь рванём к нему?»

- Мама не отпустит меня с незнакомым.

- Так давай познакомимся с ней, - и моё сердце ещё сильнее заколотилось.

- Она не захочет, - буркнул он.

Маечка дёрнула меня за рукав: «Папа, зачем тебе этот мальчик? Я могу поехать с тобой к тому дедушке.»

Димка нахмурился и промолчал.
Ситуация была неловкая и я стал опасаться, что Димка запросто развернётся и уйдёт, поэтому я решил схитрить: «Так, ребята, мы с вами забыли главное! У нас большая проблема – снеговикам требуются глаза! Как они будут махать водителям, если они их не увидят?

Димка фыркнул: «Я счас.» - и направился в сторону дома. У меня всё сжалось внутри от волнения. «Он придёт! Он сказал «счас»… Он обязательно придёт…»

Я стоял, словно окаменевший, и очнулся, когда Маечка теребила мою куртку: «Пап, ты не слышишь, что ли?! Я говорю, у мамы есть большие пуговицы в шкатулке! Я видела. У снеговиков бывают глаза-пуговицы?»

- Да-да…пуговицы…, - рассеянно ответил я, - пуговицы это – хорошо…очень хорошо, что пуговицы…

А вскоре прибежал Димка и у меня отлегло от сердца.
- Вот, возьмите, - он протянул горсть сосновых шишек и две морковки. – Тут больше…для других снеговиков.

Маечка надула губы: «У нас пуговицы есть! И свои морковки!»

- Дима! Дима! Немедленно домой!

До боли знакомый голос… Мы повернулись на крик. Растрёпанная, в наспех накинутой куртке, к нам бежала Светка.

- Ну вот…начинается… - недовольно произнёс Димка, - Я пошёл, а то она будет ругаться.

Светка подбежала и в сердцах схватила Димку за воротник куртки.
- Сколько раз я тебе говорила, от дома – ни шагу! Забыл про маньяков?

- Они не маньяки, - отмахнулся Димка. – Серафим Петрович – врач, он дедушку знает, девочка – Маечка. А в школу я тоже ходить не буду? – усмехнулся он.

- Да-да, все они врачи и всегда знают кого-то. А ты мне поумничай ещё! Неделю дома сидеть будешь!

«Ну какая же ты дура, Светка! Какая дура!» - я просто не узнавал своей бывшей жены.

- Здравствуйте! - я сделал шаг навстречу. – Не ругайте вашего сына, пожалуйста, он нам шишки принёс для снеговиков.

- И морковки для носа. – подсказала Маечка.

Светка сердито на нас глянула и, схватив Димку за руку, потащила в сторону дома. Мы стояли и смотрели им вслед, а она отчитывала и отчитывала его, пока они не скрылись в подъезде.

«Какая ты некрасивая, Светка, когда злишься.» - удручённо подумал я.

- Какая нехорошая мать у этого мальчика! – задумчиво произнесла Маечка. – Наша мама совсем другая.

- Да, другая… - машинально повторил я и вспомнил нашу первую встречу с Настей.
«Теперь другая». А ещё я подумал о том, что я – никакой не маньяк, я просто-напросто…убил её мужа.

* * *
Мы вернулись в дом, а я всё переживал встречу с сыном. Увижу ли его снова? Я был словно в тумане - бесцельно бродил по дому, из рук всё валилось... Маечка что-то говорила, Настя спрашивала…все от меня что-то хотели, но я «слышал» только себя, свою боль и свою радость от этой мимолётной встречи. Подумалось об отце. Я ведь давно ничего не знаю о нём. А, что если? Я попытался отогнать дурные мысли, но они упрямо впились в мой мозг своей тревогой… «Если…если…» - било в висок…
Я выскочил в коридор.

- Настя, мне нужно уехать, – я схватил с вешалки куртку, - там больной…
Руки были непослушными и никак не попадали в рукава. Я чертыхнулся.

- Какой больной? Что случилось? – спросила она, напряжённо вглядываясь в мои глаза, словно пыталась прочитать в них то, что я не договариваю.

- Не знаю, но боюсь, что может…

* * *
Когда я подходил к отцовскому дому, то не заметил дыма из печной трубы. Тревожное чувство усилилось, и я ускорил шаг.
Едва я открыл дверь, как мне навстречу с радостным визгом вылетел Сенька. В доме было холодно, печь не топилась по крайней мере более суток. Отца я застал, сидящим на полу возле кровати. Очевидно он упал, и у него хватило сил только на то, чтобы сесть и привалиться спиной к кровати, но он был слишком слаб, чтобы взобраться на неё. «Слава богу, живой.» Он был бледный и, несмотря на холод в доме, его лоб был покрыт испариной.
Я осторожно поднял его с пола и усадил в подушки на кровати. Отец выдавил слабую улыбку и попытался что-то сказать, но я приложил палец к своим губам, дав понять, чтобы он не тратил силы.
Я машинально направился к тумбочке и достал оттуда тонометр. Давление было низким и пульс едва прощупывался. Только потом до меня дошло, что я действовал совершенно бездумно, по-хозяйски, будто знал, где и что в этом доме лежит. Интересно, о чём он подумал в это время, глядя на мою «осведомлённость».

- Серафим... Сенька голодный… Там суп в холодильнике. – заволновался отец.

- Сейчас накормлю, не беспокойтесь. Как давно это случилось? Где болит?

- Вчера вечером вдруг схватило. Слабость навалилась, вроде, как устал я… Думаю, с чего бы? Я ведь ничем и не занимался особо... Дров только из сарая принёс, да Сеньке суп сварил. Но это утром ещё. Решил прилечь, да грудь так сдавило, что в глазах стало темно. А дальше и не помню. Ночью очнулся, Сенька лицо лижет и скулит. Не дошёл, видно, до кровати. Хотел встать, да только с трудом до кровати и дополз…с передышками. А вам, Серафим, большое спасибо! Вовремя вы приехали. Ну ничего, отлежусь немного и встану.

Я достал из кармана сотовый и набрал номер «скорой».

- Нет, нет, я не поеду… - слабо запротестовал он, - Не нужно беспокоиться. Это и раньше бывало. Пройдёт. Оно потом проходит, правда…

- Послушайте, Виктор Андреевич, я конечно, не могу приказать вам, но, как врач, советую вам немедленно лечь в клинику. Наконец, как друг вашего сына, прошу.

- А что же будет с Сенькой?

- Пал Палыча попрошу, - сказал я и осёкся, поняв, что сболтнул лишнего, - Борис мне рассказывал, что он охотник и часто Сеньку с собой брал, – в очередной раз выкрутился я, - Он ведь не обидит его?
 
- Нет, они дружат… И всё-таки, может, это пустое?

- Нет, у меня подозрение на инфаркт. Нужно ехать, Виктор Андреевич, обязательно нужно. Ради вашего внука нужно.

Он глянул на меня с какой-то кислой тоской и сказал: «Хорошо. Я поеду, раз надо.»

Я слегка подогрел суп, накрошил в него хлеба и подозвал Сеньку. Сенька накинулся на еду с жадностью, сопровождая свою трапезу вилянием хвоста. Затем я пошёл к соседу Пал Палычу и, представившись другом покойного Бориса, объяснил причину моего визита, попросив периодически протапливать дом и присмотреть за Сенькой. Пал Палыч сказал, что Сеньку он заберёт к себе и категорически отказался от предложенных мною денег.

* * *
Я позвонил Насте и сказал, что приеду поздно. Она не выразила недовольства, а лишь тревожно спросила: «Настолько серьёзно?» и я честно ответил: «Да». Я не мог допустить потерять отца во второй раз. И Настя ответила: «Надеюсь, что всё будет хорошо. Я верю в тебя!» О, как я был благодарен ей за эту веру, но я, бесчувственный сухарь, даже не сумел найти для неё подходящих слов, кроме, как: «Поцелуй за меня детей!»

Домой я попал лишь к вечеру следующего дня.
В «скорой» отцу сделалось хуже и стало понятно, что ему требуется срочная операция. Я позвонил Василь Василичу, чтобы сообщить об экстренном случае. Василь Василич сказал, что скоро будет и, чтобы я поднимал всех, включая Кочкина.

Кочкин… Он - хороший хирург, но жизнь моего отца я бы ему не доверил. «Маньяк», как назвал его Ринат. Кочкин любил резать. Если ему за день не удалось никого вскрыть, Кочкин считал этот день прожитым зря. Желание вскрывать и резать всё и вся, было поистине маниакальным. Он был лёгок на подъём в любое время дня и ночи, а при виде скальпеля его просто трясло. Дай ему волю, он бы и всё наше отделение перерезал на предмет скрытых патологий. Я, конечно, утрирую, но сколько раз им были проведены операции там, где можно было обойтись без масштабного вскрытия грудной клетки, вот только проколы и межрёберные разрезы не для него. Он, конечно, потом всё это аккуратно и профессионально зашьёт, и заштопает так, что любо-дорого смотреть и ответит, что лучше один раз разрезать, поглядеть и пощупать, чем сто раз проткнуть вслепую. Он, бедолага, даже не догулял свой отпуск, приступив к работе на две недели раньше, слёзно упросив Василь Василича разорвать отпуск на две части.
Мы ещё над ним подшучивали, не вскрывает ли он кого-нибудь во внеурочное время, а, когда в больницу привозили пациентов с ножевыми ранениями, мы спрашивали друг друга, не нашего ли Кочкина рук дело.

* * *
- Позвольте мне провести операцию, Василь Василич! Я должен…

- Кто он тебе? – перебил он, пронзительно впившись в меня взглядом.

Я не отвёл глаз и лишь пожал плечами: «Да, как сказать… Чужой и не чужой... Два года назад я ему стент устанавливал. В октябре он похоронил сына. Моего друга…»

- Ты знаешь правила. Не страшно?

«Страшно ли мне? Да, страшно. Мне очень страшно! Но страх – родитель ошибок и я не допущу, чтобы он убил моего отца. Ради этого я буду чёрствым, расчётливым…я стану холодным эгоистом… Потому, что это мои интересы, моя кровь…это прошлое и настоящее. Моё сердце станет неприступным для страха.»
 
- Нет. Он всего лишь пациент, которому нужна помощь. – твёрдо произнёс я.

- Руки. – коротко сказал он.

Я вытянул вперёд руки.

Василь Василич кивнул: «Хорошо. Третьим пойдёшь.»

- Вторым. – упрямо возразил я. – Кочкин пойдёт третьим.

- Чёрт с тобой, вторым, так вторым. – усмехнулся Василь Василич. – Готовьте анамнез. И чтобы через час, максимум – два, все анализы были на моём столе. Может без коронарографии обойдёмся…

* * *
Лишь только я взял скальпель в руки, то сразу понял, что должен сам делать операцию. Исчез страх неудачи и появилась сознательная уверенность в себе, которая придавала мне силы провести операцию идеально, даже, если это будет одним из самых сложных случаев в моей практике, трудности меня не пугали. Оставалось дело за пациентом, который был моим отцом и в голове висел вопрос «имею ли я право рисковать чужой жизнью?». Да, я был готов рискнуть, моё подсознание с накопленным опытом теории и практики толкало меня на этот риск. Он верил, что я его спасу и я не мог упустить свой шанс.



Продолжение следует…