10. Анамнез жизни

   Несколько лет назад, в середине зимы, мне довелось неделю отдыхать в одном из санаториев Ярославской области. Впрочем, был ли это отдых в общепринятом понимании?.. Судить об этом однозначно нельзя. Оценить эти семь странных дней можно, например, по одному из запоминающихся эпизодов, рассказом о котором я собираюсь сейчас поделиться. А заодно и поразмыслить о том, не сами ли мы методично, на каждом шагу осложняем себе и без того непростое существование — причём там, где ему по определению полагается быть комфортным и лёгким.
   В санаторий я, как и положено, прибыла с санаторно-курортной картой. Для тех, кто никогда не бывал в рекреационных учреждениях, поясню: сей документ представляет собой обычный лист А4, на обеих сторонах которого убористым или размашистым, но в любом случае абсолютно нечитаемым врачебным почерком умещаются все имеющиеся у курортника диагнозы и сухие факты из его жизни, называемые умным словом «анамнез». И из всего этого многообразия официально подтверждённых досадливых хворей отдыхающему нужно выбрать одну-единственную, заветную, на основе которой ему назначат всякие полезные процедуры.
   Никаких определённых болезней у меня, к счастью, не наблюдалось — разве что хроническая усталость. Здешний врач бегло просмотрела бумажки, которые я ей протянула, измерила мне давление, посмотрела горло и прописала всякие скорее приятные, чем полезные мероприятия для поддержки иммунитета: ароматерапию, фиточаи, кислородный коктейль, расслабление в галокамере и — пятикратное посещение кабинета психологической разгрузки.
   Надо сказать, разгрузиться мне действительно стоило: в последний год произошло чересчур много событий. Во-первых, я вышла замуж — а это испытаньице не из лёгких: поди-ка, отдай свою такую свободную, привычную жизнь на растерзание какому-то, пусть и самому лучшему на земле, мужику, которому ты по гроб жизни клянёшься и в горе, и в радости стирать носки, гладить сорочки и стряпать. Во-вторых, я наконец села за руль, что при моём пространственном кретинизме оказалось тяжкой крестягой. И в-третьих, в одном очень хорошем издательстве вышла моя первая книга, что по силе воздействия на мои мозги было равнозначно тайфуну, случившемуся в каком-нибудь тишайшем государстве типа Монако.
   На первую процедуру, назначенную на восемь часов морозного январского утра, я шла как на праздник, ехидно потирая ручонки и предвкушая, как сейчас вывалю на местного психотерапевта все свои накопившиеся в голове проблемы и трудности. Поднимаясь по лестнице на третий этаж, где располагался нужный мне кабинет, я случайно обратила внимание на своё отражение в висящем в простенке овальном зеркале — и ужаснулась: оттуда на меня глядело искажённое изуверской маньячной гримасой лицо женщины, страстно желающей подлечиться, и это рвение не предвещало ничего хорошего для моего доктора. Ведь каждому известно: нет ничего более невыносимого, чем человек, доверяющий медицине больше, чем его лечащий врач.
   Однако около кабинета меня ожидал неприятный сюрприз. Как оказалось, психологически разгружать мою особу в индивидуальном порядке здесь никто не намерен. Под замызганной дверью уже топталось несколько человек, и по их угрюмым физиономиям было понятно, что каждого из них не меньше моего тяготит груз неприятностей. Да, сомнений быть не могло: слева располагался кабинет массажа, который, если верить табличке, открывался только в десять утра, а справа — вход в платное отделение, где оказывались роскошные спа-услуги. Едва ли две пожилые женщины и преклонного возраста лысый дед в толстых очках пришли сюда ни свет ни заря, чтобы понежиться в белоснежных спа-капсулах — но я на всякий случай решила прояснить этот момент и, поздоровавшись, уточнила:
   — Простите, а вы все сюда? — И указала на кабинет психолога.
   Одна из бабулек (впрочем, она себя явно таковой не считала — поскольку на голове у неё красовалась тяжёлая, закрученная в узел коса кричаще-рыжего цвета, а в ушах болтались крупные продолговатые серьги с оливковыми камнями — видимо, с яшмой) круто повернулась ко мне всем своим корпусом, смерила меня презрительным взглядом и отчеканила:
   — Мы — сюда. — И, не уделяя моей персоне более никакого внимания, отвернулась обратно к своей собеседнице — преклонных лет полной блондинке в спортивной розовой куртке.
   Итак, ответ на свой вопрос я-таки получила: к моему неудовольствию, занятия по психотерапии проводились здесь в группах. Неясным оставалось одно: как именно эти занятия организованы? По аналогии с клубом анонимных алкоголиков, где все рассаживаются по кругу и, по очереди представляясь, вываливают на остальных свои личные неурядицы? А может, каждый по очереди заходит за ширму и сознаётся доктору в своих бесстыдных тайных грехах?
   Мои невесёлые раздумья прервала худощавая медсестра, подошедшая к нашему кабинету. Она рассеянно поздоровалась и, бросив взгляд на часы на стене, отрывисто произнесла:
   — Карты ваши давайте.
   Трое ожидающих синхронно сунули медсестре свои санаторно-курортные книжки, которые держали наготове; я же, не зная ещё всех порядков, принялась копаться в рюкзаке в поисках местного аусвайса. В этот момент из другого конца коридора к нам подошли ещё трое человек, до этого сидевших там на диване — мужчина и женщина лет пятидесяти, которых я сразу про себя окрестила пятидесятниками, и совсем старенький, худой дедушка с детским взглядом выцветших, когда-то голубых глаз. Видимо, они тоже ждали прихода кого-то из медперсонала, но, как и я, были новенькими, поэтому держались на расстоянии.
   Собрав со всех медицинские карты, сестра открыла ключом дверь кабинета, дёрнула её на себя и лаконичным жестом пригласила всех внутрь.
   За дверью располагался небольшой предбанник, из которого можно было пройти в основную комнату. Первой прошла Яшма, за ней — Розовая куртка, потом — стоявший с ними равнодушный ко всему лысый дед. Следом за ним прошмыгнула я, а за мной, обсуждая «просто чудовищную некомпетентность» какого-то местного доктора, ввалились пятидесятники. Последним должен был заходить голубоглазый худой старичок, но медсестра сурово преградила ему дорогу:
   — А вы куда? Где ваша карта?
   Пропустив пятидесятников вперёд, в темноту ещё не знакомого мне кабинета, я застыла на месте, готовая в любой момент ввязаться в конфликт и защитить бедолагу: мне всегда очень жалко пенсионеров, на которых на пустом месте срываются медицинские и соцработники.
   — Так я же… Того… На процедуру!.. — Попытался оправдаться мой подзащитный. — А что, разве…
   — «На процедуру…» — Раздражённо перебила его медсестра. — Тут, дедуля, все на какую-то процедуру! У нас тут ароматерапия, флоатинг, релаксация, детензортерапия… На какую ВЫ процедуру? Карта где, а?!
   — Карта? — Окончательно смутился дедушка. — Так ведь карта… Того… В банном зале осталась... Там сказали, что принесут...
   — Карта!!! — Истерически заорала сестра, страшно вращая глазами. — Без карты нельзя!!! А вы что встали?! — Переключилась она на меня, заметив, что я всё ещё топчусь в тёмном предбаннике. — Ваша карта где? У меня?.. Так, ладно! Проходим, проходим! Не задерживаем разгружающихся!
   Сестринские вопли подействовали на меня настолько обескураживающе, что я застыла как вкопанная, напрочь забыв о намерении вступиться за старикана. Хорошенькое начало! Такое впечатление, что психологически разгружается здесь исключительно медперсонал, срывая лютую ярость на отдыхающих. А что, если эта особа ещё и взяла на себя функции психоаналитика? Да я скорее сбегу из санатория, плюнув на уплаченные за отдых и лечение деньги, чем впущу эту неадекватную грымзу в sanctum sanctorum  своей сложной души!
   Из размышлений меня выдернул очередной истерический возглас:
   — А вы куда это в обуви?! Обувь — снять!!! Девушка! Я кому говорю?!
   Боясь повернуться — отражать словесные удары было комфортней спиной, — я скинула мокасины и, резким движением правой ноги отодвинув их к стенке, принялась снимать с плеч рюкзак. Видимо, в этот момент провидение надо мной смилостивилось, потому что сзади раздался всё тот же голос, но уже тоном ниже:
   — Рюкзак можете взять с собой.
   Очевидно, в здешнем концлагере иногда были в ходу послабления. Спустив рюкзак с плеча и обхватив его левой рукой, я толкнула дверь и вошла в основную комнату.
   В кабинете психологической разгрузки обстановка была неспокойная: здесь шла баталия за места. Вдоль стен небольшого, утопающего в сумраке помещения стояло полдюжины мягких кресел, предназначенных для релаксации; я уже видела такие в одном доме отдыха — в таком кресле можно очень удобно устроиться, поскольку оно снабжено выдвижной подставкой для ног. Розовая Куртка заняла ближайшее к окну кресло, но оказалось, что оно сломано — подставка на нём заела и не выдвигалась. В тот момент, когда я вошла в комнату, она в ультимативной форме требовала, чтобы лысый старик, облюбовавший соседнее с нею место, согласился поменяться местами. Но всё было тщетно: старичок оказался совсем не таким пацифистом, как мне поначалу почудилось. Как только речь зашла о комфорте, всякое равнодушие слетело с него, как последняя листва с осенней берёзки. Он наотрез отказывался уступать место, причём делал это с таким видом, как будто от его дислокации в комнате зависит успех лечения в санатории, а то и вообще исход всей его жизни.
   Розовая Куртка сдаваться не собиралась. Уперев в бока руки и злобно сопя, она нависла над дедовским креслом и, потрясая блондинистой шевелюрой, отчаянно восклицала:
   — Слушайте, ну мужчина вы или нет? Уступите даме это несчастное кресло! У меня ноги больные, мне их нельзя держать на весу! А до пола не достают, ну сами же видите!..
   Лысый дед упорно держал оборону — решительно мотал из стороны в сторону головой и, глядя строго в выбранную им точку в районе простенка между двумя окнами, повторял громко и твёрдо:
   — Нет. Нет. Я уже вам ответил и я, извините, не передумаю. Я не собираюсь сидеть у инфузора, — и он ткнул пальцем в аромадиффузор, который мирно стоял на узком высоком столике между окном и сломанным креслом Розовой Куртки. — Это может быть вредно.
   При слове «инфузор», которое в моём писательском воображении мгновенно вызвало образ некоего аппарата, распыляющего в помещении опасные микроорганизмы, я громко прыснула. Услышав мой нервный смешок, все резко, как по команде, затихли и уставились на меня. Смутившись, я хотела было поспешно пройти к единственному свободному в комнате креслу, стоящему ближе всего к двери, как вдруг Розовая Куртка, ткнув в меня пальцем, заголосила:
   — Девушка, а вы почему с портфелем? Вам кто разрешил? Здесь, между прочим, делают эти... Агрегации! Индульгенции! Апробации… Люд, ну, как их? — Теряя терпение от собственной тупости, обратилась она к высокомерной Яшме.
   — Импрегнации. — С достоинством ответствовала её рыжеволосая компаньонка, нервно постукивая длинными холёными пальцами по мягким подлокотникам своего кресла. — Когда ты уже запомнишь?
   — Им-пер-нации, вот! — С торжеством провозгласила Куртка, снова повернувшись ко мне. — Вы знаете, что это такое? Это компрессы! На голую спину и грудь! А вот это у вас, — кивнула она на мой бедный рюкзак, — в чистом виде антисанитария! Раз вы с портфелем, так, может, давайте и мы с авоськами все придём? Нам их здесь запрещают, а вы-то чем лучше?!
   — У неё в рюкзаке полотенце и тапки, а у вас — пахучие сборы, которые вы из фитобара каждое утро таскаете. Поэтому вам, дама, с сумкой в кабинет ароматерапии нельзя, — нарочито мягко, как будто в комнате присутствовали исключительно имбецилы, пояснила вошедшая в комнату медсестра. — Девушка, садитесь уже, наконец. Так, всё. Закрываем окно, начинаем. — Она бросила взгляд на оконный проём, и лицо её приняло уже знакомое мне злобное выражение. — Так, я что-то не поняла. Окно почему закрыто? Здесь что, не проветривали?
   — Не проветривали — потому что кое-кому хронически холодно! — Едко прокомментировал молчавший до этого мужчина-пятидесятник, возлежащий на кресле напротив меня. — Не успели войти, как вот эта вот женщина, — он кивнул головой в сторону Яшмы, — стала сразу наводить здесь порядки. Вы ей, девушка, вообще говоря, объясните, кто здесь хозяин! Перед процедурой полагается проветривать помещение, иначе весь труд персонала пойдёт насмарку, — наставительно заключил он.
   Яшма, побагровев от ярости, стала почти такого же цвета, как её рыжие волосы:
   — В отличие от вас, я сюда приехала лечить не голову, а хроническую ангину. Мне мёрзнуть нельзя, так что попрошу вас умолкнуть!
   От такого хамства пятидесятник аж задохнулся:
   — Умолкнуть?! — Сдавленно запыхтел он. — Раз у вас ангина, милая дамочка, так нечего на психологическую разгрузку ходить! Давайте, идите на свои ингаляции, там и заражайте народ тонзиллитами!
   — Ну надо же, какие вы слова умные знаете! — Насмешливо ответствовала ему Яшма. — Жаль только, что никто вам не объяснил, что тонзиллит не заразен — зато его обострения провоцируются нервными потрясениями. — Она откинулась на спинку кресла, давая этим понять, что не желает больше продолжать глупый спор с абсолютным невеждой, и, прикрыв глаза, тихо посетовала: — О, боги, боги… Вам не понять, как тяжела театральная жизнь. — Мадам, очевидно, была стареющей примой какого-нибудь из заштатных театров, и издержки творческой жизни заметно сказались на её склочном характере.
   — Ну, что ж, раз так, придётся открыть окно на время сеанса, — сдалась медсестра. — Сейчас всем раздам одеяла. — И, распахнув широкие ставни, за которыми уютно покачивались от ветра верхушки заснеженных елей и сосен, она опять вышла в предбанник.
   — Господи, да когда мы уже начнём-то! — Воскликнула пятидесятница. — Всё из-за вас! — Зашипела она на Яшму. — Раз мёрзнете — одевайтесь теплее! Мы с Колей, между прочим, только сегодня приехали, а уже усвоили все порядки! А вы…
   — А раз только приехали, так и помолчите, — надменно парировала Яшма, мгновенно опять вовлекаясь в спор.  — Мы тут уже третью неделю и хорошо знаем, что здесь к чему.
   — Да что у вас тут, дедовщина, как в армии, что ли, в самом-то деле?! — Взорвался опять пятидесятник. — Вот я на вас управу найду! Я к главврачу пойду жаловаться!
   — Так, тихо!!! — Рявкнула снова вошедшая в комнату медсестра. — Укрываемся и начинаем. — И она принялась раздавать всем присутствующим разноцветные одеяла.
   — Спасибо, нам это не нужно. — В один голос отказались от одеял принципиальные пятидесятники, синхронно смерив Яшму высокомерными взглядами.
   Остальные, в том числе я, пледы взяли: из окна сразу же начало дуть, но это всё-таки было лучше, чем сидеть в духоте. Мне досталось одеяло унылого коричневого цвета с белыми вставками, образующими абстрактный узор. Я не видела таких со времён своего детства, которое пришлось на середину восьмидесятых: тогда отечественная промышленность в изобилии выпускала подобные одеяла, и имелись они, по-моему, практически в каждом доме.
   Я накрылась пледом до самой шеи, стараясь, тем не менее, по возможности не прикасаться к нему подбородком. То же самое — за исключением пятидесятников — проделали все остальные. При этом Яшма демонстративно поблагодарила сестру за то, что та так заботится об отдыхающих вообще и о её тонзиллите в частности, и бросила на пятидесятников очередной презрительный взгляд.
   Сестра подошла к диффузору, и, повернув рычажок, безо всякой интонации механическим голосом сообщила:
   — Сегодня — мятное масло. Обладает противовоспалительными свойствами, расслабляет, успокаивает, помогает при шейной мигрени.
   Я уж было задалась вполне закономерным вопросом, чем отличается психологическая разгрузка от ароматерапии, если механизмы у них одинаковы, — но в это время сестра, взяв в руки пульт от маленького музыкального центра, нажала на кнопку — и комната наполнилась протяжными, странными звуками, похожими, вероятно, на звучание космоса, если оно там есть. Такой вид психотерапии оказался совсем не тем, на что я изначально рассчитывала, но, с другой стороны, уж лучше щадящее расслабляющее воздействие на сознание, чем вторжение в него таких же неуравновешенных, как эта дама, специалистов. Да и потом — рассказывать о своей личной жизни в присутствии всех этих людей… Нет уж, спасибо. Как-нибудь обойдусь.
   Я прикрыла глаза, поёжилась под своим пледом и уже приготовилась расслабляться — как вдруг из динамиков зазвучал неестественно медленный и притом чрезвычайно гнусавый женский голос. С идиотической интонацией, которая, очевидно, должна была действовать на нас успокаивающе, голос принялся усердно вещать:
   — Доброе утро. Ведь ваше утро удивительно доброе, не так ли? — Далее последовала пауза, в продолжение которой мы, судя по всему, должны были хором выдать утвердительный ответ. — Сегодня мы совершим с вами чудесное путешествие вдоль побережья моря. Нас будут сопровождать запахи ели и пихты, задумчивый шум прибоя и самые светлые и добрые мысли. Ну что, вы готовы? Тогда начнём! — Последняя фраза была произнесена, очевидно, с улыбкой до самых ушей.
   Я открыла один глаз и посмотрела на товарищей по психологическому счастью. Яшма невидящим взглядом смотрела на потолок, под которым тихо стрекотала люстра Чижевского — видимо, так она настраивалась на процедуру. Розовая куртка полулежала с закрытыми глазами на своём сломанном кресле, смешно дрыгая коротенькими ногами, и, казалось, всем видом пыталась демонстрировать радость от близкого расположения к аромадиффузору. Принципиальный дедуля тихонько покашливал в уголок своего зелёного пледа. Пятидесятники сидели с абсолютно отсутствующими лицами — видимо, наслаждались прохладой, щедро поставляемой открытым окном.
   Голос, тем временем, продолжал:
   — Итак, перед вами прекрасный пляж. Здесь собрались самые счастливые люди на свете. Чувствуете ли вы свою сопричастность? Да, вы — среди них. Под вашими ногами — горячий южный песок. Ваши ступни ощущают каждую нагретую солнцем песчинку. Вы согреваетесь каждой клеткой вашего расслабленного тела. Вы чувствуете, как вам хорошо.
   Сидя в кресле, я честно пыталась воссоздать в голове эту солнечную идиллию, но на деле ощущалось совсем другое: мои ноги порядком замёрзли, и мне приходилось усиленно шевелить пальцами, чтобы хоть немного согреться. Плед оказался слишком коротким, и попытка укутать им ноги привела к тому, что его верхний край едва доставал мне до талии. Но сверху, увы, тоже было прохладно, поэтому пришлось натянуть одеяло обратно. Я уже готова была согласиться с противной Яшмой — в самом деле, не стоило вообще здесь проветривать. Какие-то моржи эти пятидесятники — им всё нипочём!
   Я искоса бросила взгляд на мужчину — и вдруг увидела, что он буквально дрожит от холода: костяшки его пальцев внушительно посинели, а руки покрылись гусиной кожей. Так вот оно что — живая иллюстрация старой дурацкой присказки «отморожу уши назло своей бабушке»! Да, теперь он точно не попросит у медсестры плед — просто из вредности, чтобы не уступить Яшме. Вот странные люди… Как дети, ей-Богу.
   По комнате распространялся отчётливый запах мяты, и от этого, казалось, было ещё холоднее. Невидимый женский голос, тем временем, настойчиво продолжал свою блистательную тираду:
   — Сделайте глубокий вдох и медленный выдох. Вам очень хорошо, вам спокойно. Пахнет морем, нагретым песком, южными травами… Вдохните поглубже — и вы почувствуете, как ваши лёгкие наполняются этими тёплыми запахами.
   Инстинктивно повинуясь голосу, я послушно вдохнула глубже — но почувствовала только душный запах пыли, которой было пропитано одеяло. Тьфу! Совершенно невозможно абстрагироваться от действительности.
   Реплики, между тем, с каждым разом становились короче. Космические звуки исчезли, уступив место шуму дождя, к которому через несколько минут присоединились мягкие раскаты записанного на магнитофонную плёнку грома. Наконец гнусавый голос умолк совсем — очевидно, предполагалось, что к этому моменту все окончательно погрузились в создаваемую им иллюзию. Я снова приоткрыла глаза. Яшма, запрокинув голову, дремала; Розовая куртка, прикрыв глаза, причмокивала накрашенными губами. Пятидесятник храпел на плече у супруги. Издаваемые им звуки вполне вписывались в звуковую картину громовых раскатов, и я тоже уже готова была расслабиться — но на соседнем со мной кресле постоянно кашлял и кряхтел дед, и это портило всю картину. Его нервное покашливание становилось всё настойчивее с каждой минутой, и я никак не могла расслабиться, проклиная себя за то, что не догадалась кинуть в рюкзак наушники.
   Иллюзорный ливень в приёмнике стремительно сменился грозой; раскаты грома становились всё громче и, словно вторя им, лысый дед кашлял всё громче и чаще. Окончательно попрощавшись с возможностью задремать, я открыла оба глаза, посмотрела на деда — и обомлела: кажется, он задыхался.
   Вне себя от ужаса я скинула с себя плед, вскочила со своего кресла и подбежала к нему:
   — Что с вами? Дышать можете? Позвать вам врача?
   Дед не отвечал — только закатывал глаза и сдавленно перхал. Дело стремительно принимало трагический оборот — это было совершенно понятно. Забыв о всяческой вежливости, я, точь-в-точь как Тося в «Девчатах», которая перебудила всех ночью во время Анфискиной мощной истерики, топнула ногой и громко вскричала:
   — Эй, что вы все разлеглись? Не видите — человек задыхается?! Бегите за врачом, выключайте диффузор, может, у него аллергия, поэтому он около него и не сел!
   Розовая Куртка нарочито медленно открыла глаза и лениво, как будто ничего особенного не происходит, ответствовала:
   — Ха, «выключайте»! Как бы не так. Он ради моих больных ног пальцем не пошевелил, а я должна напрягаться?
   — А с чего вы, девушка, взяли, что у него аллергия? — Поинтересовалась вслед за подругой ехидная Яшма. — Может, это от холода обострение. Я говорила вот этим, — она кивнула на пятидесятников, — не надо было окно открывать. Ну, и на чьей будет совести, если он задохнётся?
   От такого цинизма я просто опешила:
   — Господи, да люди вы или нет?! Тут человек умирает, а вы пререкаетесь!
   Я кинулась к диффузору, из которого поднимался лёгкий мятный дымок, и принялась тыкать на все кнопки, но в этот момент чья-то тяжёлая рука схватила меня за запястье:
   — Девушка, вы совсем охамели? — Поинтересовалась, не вставая со своего кресла, хозяйка руки, которой оказалась Розовая Куртка. — Вы по какому праву распоряжаетесь? Ишь, только пришла и уже порядки свои наводит! Не хочешь лечиться — так другим не мешай!
   От неожиданности я застыла на месте. Дед кашлял, не переставая уже ни на секунду, из приёмника звучали совсем осмелевшие раскаты грома, отлично дополняющие накалившуюся обстановку. В довершение всего, неугомонные пятидесятники пошли в наступление:
   — А вы чего девушке тыкаете? Чего хватаете за руки? — Вступился за меня мужик, приподнявшись на локте. — Это что за такое за панибратство? Девушка, вы так это не оставляйте, вы жалобу на неё напишите! — Обратился он ко мне, по-учительски тряся указательным пальцем. — А заодно и на подругу на её, — он кивнул на Яшму, — жизнь нам курортную заедает!
   — Да вы рехнулись тут все, в конце концов, что ли?! — Заорала я. — Какие, к лешему, жалобы, человек задыхается, а вам хоть бы хны! Я бегу за врачом!
   Я кинулась в тёмный предбанник, где, споткнувшись о собственные мокасины, подлетела к двери, ведущей в коридор, и дёрнула за деревянную ручку. Но дверь, вопреки моим ожиданиям, была заперта: очевидно, покидать кабинет без санкции медсестры запрещалось.
   Всплеснув руками, я в отчаянии кинулась обратно в комнату, где раскаты грома из приёмника гремели уже так, что, кажется, дрожали стены и потолок этого странного кабинета, где людям полагалось отдыхать телом и расслабляться душой.
   — Там заперто! — Всплеснула я руками. — Что же делать?! Что вы все сидите, давайте взломаем дверь!
   — Как заперто?! — Всполошилась пятидесятница. — Коля, ты слышишь? — Она пихнула мужа локтём, — а если пожар? Пойди проверь дверь, может, её заело?
   — Боги, боги, мне нельзя нервничать!.. Всё насмарку, всё лечение понапрасну! — Запричитала Яшма, обхватив руками свою рыжую голову. — Успокойтесь, я умоляю вас, что вы так разошлись?!
   — Вот именно, чего разорались? Поделом этому деду, нечего было меня оскорблять! — Бубнила на одной ноте Розовая Куртка с видом оскорблённой невинности.
   — Закрыли! Как в тюрьме заточили! — Вопила пятидесятница. — Это нарушение прав, мы люди, а не скоты!
   — А сел бы на моё место, глядишь, Бог бы его и помиловал! — Упорно гнула своё Розовая Куртка. 
   — Да что вы несёте-то, женщина?! — Кипятился пятидесятник. — На вашем месте он задохнулся бы в два раза быстрее! Он же сразу сказал, что ему нельзя близко к диффузору!
   — А если ему нельзя к аромадиффузору, какого рожна он вообще сюда притащился?! — Не выдержала я наконец.
   Все внезапно умолкли и уставились на меня. Яшма, поправив косу, со знанием дела заметила:
   — Ну вот, вот она, молодёжь. Что с неё взять: просто хамка…
   Силы покинули меня. Я попятилась и плюхнулась в своё кресло. Раскаты грома с каждой секундой становились всё громче, хотя казалось, что это уже невозможно, и всё больше напоминали разрывы бомб. Дед безостановочно кашлял, при этом явно пытаясь что-то сказать, но только крякая обрывками фраз.
   Первым очухался пятидесятник — очевидно, до него наконец дошло, что с дедом действительно творится что-то неладное. Вскочив с кресла, он захлопнул окно, от которого в комнате было уже холодно как за полярным кругом, и, кинувшись в тёмный предбанник, со всей силы принялся барабанить в закрытую дверь:
   — Эй вы там! Откройте, здесь человеку плохо! Открывайте, а то я сейчас в окно выкинусь!!!
   Эффект от экстренных мер не заставил себя долго ждать. Под дикий грохот, несущийся из приёмника, дверь распахнулась, едва не расплющив о стену пятидесятника, и в кабинет релаксации влетела уже знакомая нам медсестра.
   — Что, что такое?! — Заголосила она и, увидев перхающего деда, кинулась к его креслу. — Вам плохо? Аллергия на мяту? На холод?! На звуки??!! Астматический приступ???!!! — Поскольку гром в магнитофоне напоминал уже звуки землетрясения или цунами, каждый последующий вопрос задавался всё более громким голосом, а на последнем медсестра сорвалась на ор.
   Отвечая кивками на каждый из заданных ему медсестрой вопросов, дед упорно продолжал кашлять. Повскакав со своих мест, все столпились около его кресла. Даже в Розовой Куртке проснулось, наконец, что-то человеческое: она смотрела на виновника переполоха с явным сочувствием.
   Дед наконец откашлялся и неожиданно невозмутимо ответил:
   — Да ничего, это я подавился, наверное. А может, от пледа… Пыльные у вас пледы, постирать надо, девушка! — Скандальным тоном заключил он, обращаясь к побледневшей от волнения медсестре.
   В этот момент грохот из магнитофона резко прекратился, и тот же гнусавый голос, который умильно приветствовал нас полчаса назад, доверительно сообщил:
   — Ну, вот ваша прогулка и подошла к концу. Вы проснулись, вам нужно возвращаться домой. Но вы уже не будете нервничать и не будете переживать: в вас навсегда останется ощущение солнца, которое эти полчаса грело вас своими лучами.

   Из кабинета психологической разгрузки я вышла с ощущением безумной усталости. Закинув рюкзак на плечо, я вознамерилась уже пойти в фитобар пропустить чашку-другую успокоительного чайку — но в то время сзади раздался уставший голос:
   — Девушка! Карту свою заберите…
   Я обернулась. Сзади меня стояла знакомая медсестра и протягивала мне мою санаторную книжку.
   — Процедуру я вам отметила. У вас ещё четыре раза осталось. Завтра в это же время. И не опаздывайте — будет масло чайного дерева. Снимает усталость, помогает при тоске и депрессиях…
   — Спасибо, — мученически улыбнулась я и, взяв свою книжку, зашагала вниз по лестнице.
   — Да, и кстати, — раздался за моей спиной тот же голос, — анамнез жизни у вас не заполнен, подойдите к вашему доктору. Хотя…
   Я обернулась и вопросительно посмотрела на медсестру, ожидая продолжения. Медсестра, махнув рукой, улыбнулась:
   — Анамнез у нас у всех приблизительно одинаков.
   Видимо, она знала, о чём говорит.

   В фойе первого этажа я наткнулась на милого голубоглазого старичка, которому, по счастливой случайности, не суждено было в тот день попасть вместе с нами на шоковую психологическую разгрузку, — и позавидовала ему жгучей завистью. Взяв в гардеробе свои куртку и шарф и переобувшись, я, на ходу застёгиваясь, вышла из лечебного корпуса и уверенным шагом пошла в сторону местного магазина. Здесь я, несмотря на ранее утро, взяла себе две бутылки тёмного пива, упаковку страшно жирных чесночных гренок и большого, толстого вяленого леща.
   Мне как никогда требовалась психологическая разгрузка.

   02/2018 - 02/07/2020