Предисловие
Это вопросы взрослого человека обращённые к его детской сущности и ответы на них.
1. Каков возраст человечества в сравнении с возрастом мироздания?
По сравнению с другими творениями вселенной - ангелами, звёздами и планетами человечество просто младенец. Поэтому хорошо, когда чувствуем это и нуждаемся в помощи старших (ангелов) и прежде всего Отца Небесного. Ни сила человека в расцвете лет, ни старческие седины и немощь не свидетельствуют о взрослом состоянии человека. Он в них как младенец в пелёнках новых или ветхих. Поэтому как может дитя надеяться на себя? Вся его надежда на Бога и его благодать, как у ребёнка вся его надежда на родителей. Только во Христе человек достигает своей зрелости. Поэтому прийдя на землю, Господь родился младенцем, чтобы подобное (младенчекое человечество) призвать в свою божественную зрелость подобным ("вечной детскостью Бога").
2. Какой путь к Богу является самым коротким?
"Пастыри вперёд волхвов пришли ко Христу. Потому что были простосердечны и добры к а к д е т и . А мудрецы шли долгим путём. Они пришли к истине, что Бог воплотился, но к мысли-то пришли, а ум не может вместить этого. А в детском простосердечии это очень понятно и без умствований.
Быть как дети и любить всех без разбору одинаково — это путь любви к Богу, самый короткий и простой. Только так мы можем показать свою любовь к Богу*" (Отец Игорь Балухатин).
---------------
*Так же по детски простосердечно надо любить и Бога, искренно беседуя с Ним как с любящим Отцом.
3. В чём истинная мудрость?
Житие святых девочек Веры, Надежды, Любви и их матери Софии, принявших мученическую смерть за Христа во времена императора Адриана во II веке, имеет свой глубокий духовный смысл. Он открывается в их именах, родстве и возрасте*. Суть его в следующем: истинная мудрость (София) "рождает" детскую веру, надежу и любовь. Перед ними открыты двери Царства Небесного. Но чтобы войти в них они нуждаются в совете и поддержке своей матери.
---------
* Вере было 12 лет, Надежде 10 лет, а Любви 9 лет.
4. Что подразумевал Поль Клодель под "вечной детскостью Бога"?
Выражение «вечная детскость Бога» встречается в автобиографическом эссе Поля Клоделя «Моё обращение» (Ma conversion) (1913). В этом тексте Поль Клодель вспоминает свое религиозное обращение во время рождественской вечерни в соборе Парижской Богоматери 25 декабря 1886 года: «Я вдруг испытал пронзительное чувство невинности, вечной детскости Бога, невыразимое откровение».
Первым пророком провозвестившим эту «вечную детскость Бога» был Пророк Исайя. «…се, Дева во чреве приимет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил» (Ис. 7:14). «Ибо младенец родился нам — Сын дан нам; владычество на раменах Его, и нарекут имя Ему: Чудный, Советник, Бог крепкий, Отец вечности, Князь мира» (Ис. 9:6).
Первыми кто познал эту «вечную детскость Бога» были Божья Матерь и Иосиф Обручник, пастухи, Симеон Богоприимец и Анна, а также волхвы. Евангелисты бережно донесли до нас драгоценные сведения об этом. Евангелит Лука даже передал нам слова Симеона Богоприимца сказанные о младенце Иисусе:
«Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром, ибо видели очи мои спасение Твое, которое Ты уготовал пред лицем всех народов, свет к просвещению язычников и славу народа Твоего Израиля. Иосиф же и Матерь Его дивились сказанному о Нем».
Увидеть в божественом младенце "спасение Божие" не значит ли познать эту "вечную детскость Бога"?
5.Как эта евангельская тайна отразилась в иконописи и в живописи?
А вслед за евангелистами и иконописцы стали изображать Иисуса Христа младенцем на Богородичных иконах. Причём первым из них по преданию был Евангелист Лука. На некоторых из этих икон Иисус-младенец смотрит на нас (Казанская икона Божией Матери). Этот контакт взглядов пробуждает в нас наше детское начало, нашего внутреннего ребёнка, который способен лицезреть эту "вечную детскость Бога" глаза в глаза.
В итальянском Ренессансе самым впечатляющим образом этой "вечной детскости Бога" является алтарная картина семейства Медичи "Поклонение в лесу" кисти фра Филиппо Липпи, которая находится в настоящее время в Берлинской картинной галерее.
Фоном картины является внутренний лесной пейзаж. Простояв у картины какое-то время, мы понимаем, что находимся в самой глубине леса. Под образом мальчика Иоанна Крестителя изображён топор, воткнутый в пень срубленного дерева. Он не оставляет сомнений в том, что лес на картине это символ взрослого человечества, так как напоминает о словах Иоанна Предтечи: «Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь.» (Мф. 3:10)
Какой же добрый плод призывает принести Иоанн Креститель на картине? Прежде всего по-детски чистую молитву Иисусу Христу, который смотрит на нас своими чистыми младенческими очами Агнца Божия. Он лежит на травах, повернув к нам свою головку. Он смотрит на нас. И в его глазах угадываются глаза Отца и матери. Он смотит на нас Их глазами! Обратите внимание как нежно льнут к его правому боку, бедру и ноге тщательно написанные листочки трав, такие маленькие, тонкие, почти прозрачные! Они льнут к нему словно чистые детские души! Похоже на некоторых из них есть даже росинки. (Особенно у бедра и ноги) Такого я не видел ни у одного мастера.
Так каритна таинственно раскрывает нам, какой должна быть эта по-детски чистая молитва. Она должна быть "в тайне" не на показ, (эту тайну символизирует лес). Она должна быть по детски искренной и исходить из сердца. Этой детской искренности молитвы учит нас детский образ Иоанна Предтечи. Он же показывает троеперстием правой руки прижатым к груди, что молитва должна исходить из сердца. А Пресвятая Дева молитвенно сложившая руки, служит святым образом этой молитвы. Обратите внимание на её кроткий детский взгляд. Кто это? Мадонна? Юная итальянка? Или наша однокласница, такая тихая и скромная, что мы не обращали на неё внимание в школе? Но теперь нам по секрету открыли, кем она является! Просто невероятно!
Одно из последних произведений Леонардо да Винчи «Святая Анна втроём» также посвящено этой тайне вечной божественной детскости.
При внимательном созерцании картины создаётся впечатление, что Анна, Мадонна, и Иисус несут на себе отблеск каких-то самых важных божественных свойств в их гармоничном сочетании.
Как удалось Леонардо да Винчи достичь такого редкого впечатления? Благодаря изобретённой им и доведённой до совершенства живописной техникe сфумато (мягких как растворяющаяся дымка теней вокруг глаз, бровей, щёк и губ) ему удалось придать выражениям лиц Анны и Марии особенную нежность, мягкость и духовную преображённость, как будто они излились на картину из глубины младенческого сердца. То есть они изображены такими, какими умеют видеть своих матерей одни лишь младенцы, не отделяющие ещё человеческого от божественного.
Поэтому в радостном образе cвятой Анны, безмятежно сидящей на своём естественном троне как царица-праматерь, нам таинственно открывается сама благодать Божия, в Деве Марии - божественная любовь, склонившаяся к младенцу Иисусу, а в младенце божественная жертва этой любви. Ребёнок в своём послушании готов уже сейчас оседлать ягнёнка (символ крестной жертвы), однако Любовь Божия в образе Девы Марии показывает ему, что ещё не время. Правая ножка ягнёнка касается стопы Божией Матери, намекая на то, что крестная жертва Её Сына коснётся её как никого другого. Божественное и человеческое отражаются друг в друге, образуя единое целое как в детском восприятии.
Улыбка благодати на лице Анны порождает улыбку любви на лице Марии, а улыбка любви рождает улыбку добровольной жертвенности Иисуса. Она только зарождается на его лице. Эти улыбки выражают гармонию и согласие благодати, любви и жертвенности. Эта цепочка передающихся улыбок непроизвольно переходит к восхищённым зрителям.
Анна - благодать, гармонично царит во всех сферах: и на фоне неба и на фоне дальних гор, и на островке земли, и в воде, в которую погружены её стопы. Фигура Марии находится всецело в средней "земной" части пейзажа, только верх её головы касается горного ландшафта как бы выражая мысль,что любовь Божия прежде всего с сынами человеческими. Так же фигура младенца Иисуса находится в «земной» части пейзажа как образ жертвенного послушания, отвечающего этой любви внимательным, почти вопрошающим взором. Cвoим взглядом младенец словно учит наc в детской простоте внимать божественной любви, отвечая ей искренней взаимностью.
Пирамидальная композиция трёх фигур и агнца объединяет всех их в гармоничное единство, напоминающее гору. На фоне б е з ж и з н е н н о г о горного ландшафта эта ж и в а я гора становится символом духовной жизни, сокровенной сущностью которой являются благодать, любовь и жертвенность.
Картина производит невероятно умиротворяющее воздействие, как будто мы вступили в сферу Божественного. Страх и озабоченность как туман рассеиваются в её влажном воздушно-солнечном пространств, в улыбках двух святых матерей и их взглядах. И чем глубже ты погружаешься в созерцание этой картины тем больше передаётся тебе эта детская вера в безграничную любовь Божию к нам.
Как душевно чувствует материнскую нежность младенец чудесно передал Леонардо также в "Мадонне Литте". Во взляде божественного младенца обращённом в нашу сторону запечатлено это задумчивое внутреннее видение. А Мадонна - это воплощение этой материнской нежности, неотделимой от божественной в душе младенца. Мягкие тени около глаз носа и губ её как ни на одной другой картине передают эту нежность материнства, нежность божественной любви и нежность детского восприятия их единства. Он сосёт грудь матери, придерживая её своей правой ручкой, что ещё сильнее подчёркивает эту взаимную нежность.
Не менее глубоко и символично выразил идею "вечной детскости Бога" Рафаэль в своей "Сикстинской мадонне". Фоном этой картины является голубое небо с проступающими из облачного тумана детскими личиками. Художник тем самым как бы выражает духовную догадку, озарившую его: "Ведь Царство Божье это дети!" (Людмила Иоффе).
Если лица младенцев на небесном фоне олицетворяют Царство Небесное, то Божия Матерь, идущая по облакам - это Царица Небесная, а младенец Иисус, сидящий на её руках как на живом троне - Царь этого Небесного Царства. Рафаэль воплотил в образе божественного младенца эту "вечную детскость Бога", наделённою совершенной мудростью, которая выражается в серьёзном взгляде младенца Иисуса. Об этом взгляде В.А. Жуковский восторженно написал:
«И в его глазах есть тот же никуда не устремленный взор; но эти глаза блистают, как молнии, блистают тем вечным блеском, которого ничто ни произвести, ни изменить не может.»
Поэтому композицию картины можно понимать как своего рода явление детской сущности Царства Небесного миру. Откровение о ней. Раздвинутый зелёный занавес подчёркивает это. Божия Матерь олицетворяет саму Божественную Любовь, которая жертвенно дарует нам в Богомладенце своё самое драгоценное: первозданную божественную чистоту, делающую и наших внутренних младенцев причастниками этого Царства.
6. А как же зрелость души, совершенство возраста Христова?
Зрелость во Христе, или Царство Небесное, душа достигает детской верой, надеждой и любовью.
И хотя святой апосто Павел пишет: «Братия! не будьте дети умом: на злое будьте младенцы, а по уму будьте совершеннолетни» (1 Кор. 14:20), но в последнее время ум многих совершеннолетних настолько извратился и утратил веру, что лучше и умом быть ребёнком (не полным младенцем, конечно), но ребёнком, который и взрослым может совет верный дать, как считал князь Мышкин, да и сам Ф.М. Достоевский. Ведь, как гласит народная мудрость: «Устами младенца глаголет истина», или «Бог глаголет устами младенца».
«Что же значит — "младенствоватъ злобою"? Даже и не знать, что такое зло» (свт. Феофан Затворник).
Кроме того младенчествует злобою тот, кто умеет сострадать, ведь «Сострадание есть главнейший и, может быть, единственный закон бытия всего человечества» - как сказал Достоевский устами князя Мышкина.
7. Каждый ли человек имеет в себе внутреннего ребёнка?
«В каждом взрослом живёт ребёнок, который всё ещё знает Бога» (слова, приписываемые Томасу Мертону).
Чем же является этот ребёнок, живущий в каждом взрослом?
Этот «ребёнок» не синоним детской неразумности, незрелости или инфантильности, а внутреннее, первоначальное, чистое «я» человека, имеющее родство с божественным «Я». Это родство, обладает духовной способностью прилепившись к Богу растворяться в Его любви.
Иными словами, образ и подобие Божии в человеке открываются ему через его внутреннего ребёнка.
8. Проповеданный Господом идеал ребёнка, к которому нужно стремиться взрослым, говорит о близости детского и божествееного начал. Как наше детское начало интуитивно чувствует свою близость, свою родственность этой "вечной" божественной "детскости"?
Это прекрасно передал английский поэт Уильям Блейк в своих "Песнях невинности", где ребёнок рассказывает ягнёнку о Боге и молится за него по-детски простой молитвой:
Слушай, агнец кроткий,
Мой рассказ короткий.
Был, как ты, Он слаб и мал.
Он себя ягненком звал.
Ты - ягненок, я - дитя.
Он такой, как ты и я.
Агнец, агнец милый,
Бог тебя помилуй!
(«Агнец», 1789)
То есть невинное дитя видит сходство своей чистой младенческой сущности с божественной: «Он такой, как ты и я.»*
В этом стихотворении "детское" Евангелие, рассказанное ребёнком и детская молитва образуют одно гармоничное целое. Я не встречал в мировой литературе ничего подобного.
Мир в "Песнях невинности" воспринимается детским сознанием, которое ещё не отделило видимый мир от невидимого. Ребёнок видит ягнёнка — и одновременно видит Творца. Видит как одно отражается в другом. Пастух видит стадо — и одновременно Бога-Пастыря. Ребёнок слышит Колыбельную, но она пронизана для него божественной любовью.
Чистота и совершенство младенческой радости отражает в себе радость Божественную:
«Нет мне названья,
Мне только два дня».
Как же назвать?
«Нет счастливей меня;
«Радость — названье моё.»
Нежная радость
Да будет с тобой,
Светлая радость
Мечтой голубой
Смотрится в сердце твоё.
Нежная радость,
Есть ли нежней?
Светлая радость
Только двух дней: —
Слушай с улыбкой,
Я песню пою,
Песней приветствую
Радость мою.
(Уидьям Блейк "Радость-дитя" перевод К.Д. Бальмонта)
Поэтому в "Колыбельной" Блейка мать видит в личике своего младенца детский лик Христа:
Предо мной священный лик
На твоём лице возник,
Твой Создатель здесь, во сне,
Горько плакал обо мне.
Как невинное дитя,
Плакал, глазками блестя,
О тебе и обо всех,
И слезами смыл наш грех.
И теперь глядит, любя,
Он с улыбкой на тебя,
В снах ребёнка спит Он сам.
Мир земле и небесам.
(перевод К.Д. Бальмонта)
И, пожалуй, ни в одном другом произведении образ вечной детскости Бога не соотносится так близко лицо в лицо с детскостью человеческой.
Не об этом ли говорят таинственные слова апокрифического Евангелия от Фомы «Иисус сказал: "Старый человек в его дни не замедлит спросить малого ребёнка семи дней о месте жизни, и он будет жить"?
В Предисловии к "Песням невинности" Уильям Блейк пишет о том, что эти песни его вдохновил написать божествнный младенец, которого он увидел в небесах:
Дул я в звонкую свирель.
Вдруг на тучке в вышине
Я увидел колыбель,
И дитя сказало мне:
— Милый путник, не спеши.
Можешь песню мне сыграть? —
Я сыграл от всей души,
А потом сыграл опять.
<...>
— Запиши для всех, певец,
То, что пел ты для меня! —
Крикнул мальчик, наконец,
И растаял в блеске дня.
(перевод С.Я. Маршака)
Так что у Блейка мы находим одно из самых чудесных воплощений мотива "вечной дескости Бога" в мировой поэзии.
Отзвуки "Песен Невинности" находим и у других поэтов. В детском восприятии душа природа и божественное начало у них не отделены друг от друга какими-либо границами, а благодатно взаимопроникают. Это райское чувство благодатного взаимопроникновения, наследие Эдема появляется например в стихотворении С.А. Есенина "О пашни, пашни, пашни…"(1917):
И мыслил и читал я
По библии ветров,
И пас со мной Исайя
Моих златых коров.
В этом стихотворении пастушок похож на псалмопевца Давида.
У К. Д. Бальмонта, который переводил "Песни Невинности" на русский язык есть и своё стихотворение "Детство" (1906) в котором он, восхищаясь детским восприятием мира, в котором всё целостно и светло, приходит к мысли, что дети воспринимают мир как ребёнка подобного им.
Как прелестен этот бред,
Лепет детских слов.
Предумышленности нет,
Нет в словах оков.
Сразу - Солнце и Луна,
Звезды и цветы.
Вся Вселенная видна,
Нет в ней темноты.
Все что было - здесь сейчас,
Все что будет - здесь.
Почему ж ты, Мир, для нас -
Не ребенок, весь?
Бальмонт находит недостающее звено между ребёнком и "вечной детскостью Бога" - весь мир как ребёнок. То есть такой же чистый светлый и целостный в его глазах как он сам и как Бог.
У Блейка этот " весь мир как ребёнок" был только намечен в образе ягнёнка, которому ребёнок рассказывает о божественном Агнце. Интересно, что его образ снова появляется у Блейка в стихотворении "Весна", как росточек, пробившийся из зёрнышка этой идеи:
Милый мой ягненок,
Голосок твой тонок.
Ты ко мне, дружок, прильни,
Язычком меня лизни.
Дай погладить, потрепать
Шерстки шелковую прядь.
Дай-ка поцелую
Мордочку смешную.
(перевод С.Я. Маршака)
Наиболее полно эта идея у Блейка раскрылась в пророческом видении того времени, когда "Вся земля <...> станет кротко звать творца как дитя - отца..."
В будущем далеком
Вижу зорким оком,
Как от сна воспрянет
Вся земля - и станет
Кротко звать творца,
Как дитя - отца...
И бесплодный край
Расцветет, как рай!**
(У. Блейк "Заблудившаяся девочка" перевод С.Я. Маршака)
Однако сравнение "Как дитя - отца..." привнёс в свой перевод С.Я. Маршак, возможно под влиянием идеи Бальмонта. И в этом проявилась вся изящная красота его поэтического сотворчества, в результате которого то, что у Блейка было только тайно намечено, в переводе стало явным.
------------
* Маршак в своём переводе усиливает эту идею, потому что у Блейка этот стих «Я — дитя, а ты — агнец. Мы оба носим Его имя».
** У Блейка это место в более точном переводе звучит так: «В будущем я пророчески вижу, что земля пробудится от сна и кротко станет искать своего Создателя, а дикая пустыня превратится в тихий сад».
9. Как детское восприятие божественного сохраняется в человеке в юности, зрелости и преклонном возрасте
О том как детское восприятие божественного сохраняется в человеке в юности, в зрелом и в преклонном возрасте, рассказывает монолог Катерины в "Грозе" А.Н. Островского и рассказы бабушки Акулины Ивановны о Боге в "Детстве" Максима Горького. Привожу здесь два отрывка, которые дополняют поэтическое развитие этой темы также в драме и в прозе.
«И до смерти я любила в церковь ходить! Точно, бывало, я в рай войду и не вижу никого, и время не помню, и не слышу, когда служба кончится. Точно как все это в одну секунду было. Маменька говорила, что все, бывало, смотрят на меня, что со мной делается. А знаешь: в солнечный день из купола такой светлый столб вниз идет, и в этом столбе ходит дым, точно облако, и вижу я, бывало, будто ангелы в этом столбе летают и поют. А то, бывало, девушка, ночью встану — у нас тоже везде лампадки горели — да где-нибудь в уголке и молюсь до утра. Или рано утром в сад уйду, еще только солнышко восходит, упаду на колена, молюсь и плачу, и сама не знаю, о чем молюсь и о чем плачу; так меня и найдут. И об чем я молилась тогда, чего просила, не знаю; ничего мне не надобно, всего у меня было довольно. А какие сны мне снились, Варенька, какие сны! Или храмы золотые, или сады какие-то необыкновенные, и все поют невидимые голоса, и кипарисом пахнет, и горы и деревья будто не такие, как обыкновенно, а как на образах пишутся. А то, будто я летаю, так и летаю по воздуху» («Гроза» 1859, А.Н. Островский).
«Мне очень нравился бабушкин Бог, такой близкий ей, и я часто просил ее: — Расскажи про Бога!
Она говорила о нем особенно: очень тихо, странно растягивая слова, прикрыв глаза и непременно сидя; приподнимется, сядет, накинет на простоволосую голову платок и заведет надолго, пока не заснешь:
— Сидит Господь на холме, среди луга райского, на престоле синя камня яхонта, под серебряными липами, а те липы цветут весь год кругом; нет в раю ни зимы, ни осени, и цветы николи не вянут, так и цветут неустанно, в радость угодникам божьим. А около Господа ангелы летают во множестве, — как снег идет али пчелы роятся, — али бы белые голуби летают с неба на землю да опять на небо и обо всем Богу сказывают про нас, про людей. Тут и твой, и мой, и дедушкин, — каждому ангел дан, Господь ко всем равен. Вот твой ангел Господу приносит: «Лексей дедушке язык высунул!» А Господь и распорядится: «Ну, пускай старик посечет его!» И так всё, про всех, и всем Он воздает по делам, — кому горем, кому радостью. И так всё это хорошо у Него, что ангелы веселятся, плещут крыльями и поют Ему бесперечь: «Слава тебе, Господи, слава тебе!» А Он, милый, только улыбается им — дескать, ладно уж!
И сама она улыбается, покачивая головою.
— Ты это видела?
— Не видала, а знаю! — отвечает она задумчиво.
Говоря о Боге, рае, ангелах, она становилась маленькой и кроткой, лицо ее молодело, влажные глаза струили особенно теплый свет.» («Детство», 1913)
После этого бабушкина рассказа Горький вспоминает о своём детском восприятии Бога: «В те дни мысли и чувства о Боге были главной пищей моей души, самым красивым в жизни… Бог был самым лучшим и светлым из всего, что окружало меня, — Бог бабушки, такой милый друг всему живому».
Д.С. Мережковский в своей статье «Не святая Русь» (1916) увидел в горьковском образе бабушки Акулины Ивановы то, что не заметили и продолжают не замечать другие:
«Бабушка вся, до последней морщинки, — лицо живое, реальное; но это — не только реальное лицо, а также символ, и, может быть, во всей русской литературе, не исключая опять-таки Толстого и Достоевского, нет символа более вещего, образа более синтетического, соединяющего.
Бабушка — сама Россия в ее глубочайшей народной религиозной сущности.»
«Бормочет свое — не церковное, не православное и, может быть, даже не христианское — такое вольное, странное, ни на что непохожее, что православному дедушке молитвы эти кажутся кощунствами. Говорит с Богом «внушительно», то как будто «советует» Ему, то как будто «ворчит» на Него — бунтует, богоборствует: «Господи, али не хватило у Тебя разума доброго на меня, на детей моих?..» То жалеет Бога — «такого милого друга всему живому» — всеблагого, но не всемогущего и не всеведущего: «Кабы все-то знал, так бы многого, поди, люди-то не делали бы! Он, чай, Батюшка, глядит-глядит с небеси-то на землю, на всех нас, да в иную минуту, как восплачет да возрыдает: „Люди вы Мои, люди, милые Мои люди! Ох, как Мне вас жалко!“» Этот плачущий Бог — «безумие», «безграмотность». А разве Агнец, закланный от начала мира, — тоже не безумие? Только то — привычное, старое, а это — новое, необычайное.
Бабушка не умеет молиться, как следует, Богу Отцу и Сыну Божьему; но на языке человеческом нет молитв прекраснейших, чем ее акафисты Божьей Матери.
«Радость неизбывная… яблоня во цвету… сердечушко мое чистое, небесное… солнышко золотое…»
«Нет, этого нельзя повторить, — надо самому услышать. И всего удивительнее, что услышал это неслыханное, затаеннейшее в сердце народа, в сердце земли, не христианин Толстой, не православный Достоевский, а «безбожный» Горький.»
Это же детское сердце народа, свято верящее в Бога, о котором Н.А. Некрасов сказал:
«В рабстве спасенное
Сердце свободное —
Золото, золото
Сердце народное!»
В образе Акулины Ивановы и в её расказах о Боге есть что-то пушкинское, сродни его чудесным сказкам. Неожиданно приходит радостная догадка: Да в ней же отразился образ няни поэта Арины Родионовны и образ няни Татьяны Лариной, «русской душою». Только Максиму Горькому удалось в своей бабушке реально показать духовную глубину этого народного детского сердца, свято верящего в Бога и свободно общающегося с Ним в своей душевной простоте.
Поэтому о «Детстве» Горького Д.С. Мережковский пишет: «Не только в смысле художественном это — одна из лучших, одна из вечных русских книг (не потому ли так мало сейчас оцененная, что слишком вечная), но и в смысле религиозном — одна из самых значительных».
10. Где происходит таинственная встреча души христианина с этой "вечной детскостью Бога"?
В «Отечнике» святителя Игнатия (Брянчанинова), в разделе «Авва Арсений», § 15 есть такой рассказ преподобного:
«Поведал авва Арсений о некотором скитянине, великом по подвижничеству и славном по вере, но погрешавшем в ней по невежеству…»
Скитянин считал, что в Причащении принимается не Тело Христово, а только образ Тела Христова в виде хлеба. Два старца стали убеждать его в православном учении, но он ответил, что желает получить удостоверение «самым опытом». Они договорились всю неделю молиться об открытии этой тайны.
«И послушал их Бог. По прошествии недели они пришли в церковь, сели все трое на одной циновке, и отверзлись им очи. Когда был предложен хлеб на святой трапезе, тогда увидели они, одни эти три старца, младенца вместо хлеба.» То есть согласно этому откровению, которое получили монахи Иисус Христос присутствует в Святых Дарах как младенец.
11. Что делает детскую душу ещё на земле причастницей Царства небесного?
Ребёнок имеет идеальное состояние души, для которого Царство Небесное открывает свои "объятья". Благоговение взрослого перед этим состоянием, исполненным святости и чистоты, прекрасно выразил А.С. Пушкин в своём стихотворении "Младенцу" (1824):
Дитя, не смею над тобой
Произносить благословенья.
Ты взором, мирною душой,
Небесный ангел утешенья.
Да будут ясны дни твои,
Как милый взор твой ныне ясен.
Меж лучших жребиев земли
Да будет жребий твой прекрасен.
В чём заключается это идеальное состояние детской души? Ответ на этот вопрос находим в стихотворении Николая Заболоцкого "Некрасивая девочка" (1955). Детской душе доступно особенное "счастье бытия" благодаря тому что
«Ей всё на свете так безмерно ново,
Так живо всё, что для иных мертво!»
(Под "иными" подразумеваются взрослые.)
То есть ощущение новизны и жизни, присутствующих буквально во всём.
Это ощущение Николай Заболоцкий двумя годами позже восторженно передаёт и в стихотворении "Детство" (1957):
«Огромные глаза, как у нарядной куклы,
Раскрыты широко. Под стрелами ресниц,
Доверчиво-ясны и правильно округлы,
Мерцают ободки младенческих зениц.
На что она глядит? И чем необычаен
И сельский этот дом, и сад, и огород,
Где, наклонясь к кустам, хлопочет их хозяин,
И что-то, вяжет там, и режет, и поет?
Два тощих петуха дерутся на заборе,
Шершавый хмель ползет по столбику крыльца.
А девочка глядит. И в этом чистом взоре
Отображен весь мир до самого конца.
Он, этот дивный мир, поистине в п е р в ы е
Очаровал ее, как чудо из чудес,
И в глубь души ее, как спутники ж и в ы е ,
Вошли и этот дом, и этот сад, и лес.»
Детская душа видит «этот дивный мир, поистине в п е р в ы е». И всё в этом мире ж и в о е: «и этот дом, и этот сад, и лес». И в этом «чудо из чудес» детского счастья.
Детской душе доступно особенное "счастье бытия" ещё благодаря тому, что её собственные радость и счастье не отделены жёсткой границей от радости и счастья других людей. Поэтому
«Чужая радость так же, как своя,
Томит её и вон из сердца рвётся,
И девочка ликует и смеётся,
Охваченная счастьем бытия».
Так же не отделены границей эта детская радость и счастье от божественной радости и благодати. Это видно из воспоминания Катерины о своём детском восприятии церковного богослужения.
И благодаря этому своему счастью неотделимому от счастья других и от благодати Божией детская душа, способна радоваться с другими и с самим Богом Его радостью как своей собственной и даже больше чем своей и как святые любить всех без разбора. В силу этого
«Ни тени зависти, ни умысла худого
Ещё не знает это существо.»
Всё это же свойственно и "вечной детскости Бога"!
Обладание этой «младенческой грацией души» божественной по своему характеру и делает детскую душу такой красивой.
Мне кажется именно об этом говорят прекрасные стихи Людмилы Иоффе:
«Учиться радоваться надо у детей,
Пытаться быть в д у ш е, как дети.
Они обиды долго не хранят,
Поскольку верят в лучшее на свете.
Для них всегда цветёт Эдемский сад!
Ведь Царство Божье это дети!»
«Для них всегда цветёт Эдемский сад!» Их душа ещё пребывает в раю, где человек не отделяет себя от Бога. Поэтому и Царство Божие — в детях: в их непосредственности, в нераздельности с Отцом, в том ещё не утраченном единстве, о котором Христос говорит: «Я и Отец — одно». Поэтому они и «обиды долго не хранят» и радуются от всего сердца, как Кай и Герда в начале сказки "Снежная королева:
«Розы цвели всё лето восхитительно. Девочка выучила псалом, в котором тоже говорилось о розах; девочка пела его мальчику, думая при этом о своих розах, и он подпевал ей:
«Уж розы в долинах цветут,
Младенец-Христос с нами тут!»
Дети пели, взявшись за руки, целовали розы, смотрели на ясное солнышко и разговаривали с ним, — им чудилось, что с него глядел на них сам Младенец-Христос. Что за чудное было лето и как хорошо было под кустами благоухающих роз, которые, казалось, должны были цвести вечно!»
Для них всё ново, всё живо как в Эдемском саду, со всем можно разговаривать и во всём угадывается Бог, как будто уже наступило то благословенное время, о котором апостол сказал: «Да будет Бог всё во всём».
12. В чём самое драгоценное дарование, которым обладает детское сердце?
Детскому сердцу даровано в его простоте, искренности и любви, не знающей границ и преград, соединиться с Богом в одно целое. Вот как об этом поведал Дмитрий Сергеевич Мережковский в стихотворении «Детское сердце» (16 августа 1900):
Я помню, как в детстве нежданную сладость
Я в горечи слез находил иногда,
И странную негу, и новую радость —
В мученьи последних обид и стыда.
В постели я плакал, припав к изголовью;
И было прощением сердце полно,
Но все ж не людей,- бесконечной любовью
Я Бога любил и себя, как одно.
И словно незримый слетал утешитель,
И с ласкою тихой склонялся ко мне;
Не знал я, то мать или ангел-хранитель,
Ему я, как ей, улыбался во сне.
В последней обиде, в предсмертной пустыне,
Когда и в тебе изменяет мне все,
Не ту же ли сладость находит и ныне
Покорное, детское сердце мое?
Безумье иль мудрость,- не знаю, но чаще,
Все чаще той сладостью сердце полно,
И так,- что чем сердцу больнее, тем слаще,
И Бога люблю и себя, как одно.
Итак, это дарование детской души, не покинувшее с годами поэта, он выразил в стиха:
«Я помню как в детстве <...>
Я Бога любил и себя, как одно».
И как в детстве так и сейчас
«Не ту же ли сладость находит и ныне
Покорное, детское сердце мое?
<...>
И Бога люблю и себя, как одно.»
13. У какого поэта наиболее сильно выражено детское видение душою всего окружающего нас мира живым и словно впервый раз?
В поэзии Лермонтова наиболее сильно проявляется два первых свойства детской души, делающих её счастливой:
«Ей всё на свете так безмерно н о в о,
Так ж и в о всё, что для иных мертво!»
Новизна чудесного в своей жизнености мира за стеной монастыря особенно ярко раскрываетя в поэме "Мцыри". А оживотворённость всего, что для «иных мертво» в его стихотворениях о природе. В них всё изображено настолько живым, насколько живым его видит детское сердце. Это не поэтический приём олицетворения, а особенность детского видения, недоступная взрослым. Лучше всех об этом написал С. А. Андреевский в своей статье «Лермонтов» (1890):
«Он не терпел смерти, т. е. бессознательных, слепых образов и фигур, даже в окружающей его природе. «Хотя без слов», ему «был внятен разговор» шумящего ручья, — его «немолчный ропот, вечный спор с упрямой грудою камней». Ему «свыше было дано» разгадывать думы
…темных скал,
Когда поток их разделял:
Простерты в воздухе давно
Объятья каменные их
И жаждут встречи каждый миг;
Но дни бегут, бегут года —
Им не сойтиться никогда!..
Так он по-своему одухотворял природу, читал в ней историю сродственных ему страданий. Это был настоящий волшебник, когда он брался за балладу, в которой у него выступали, как живые лица, — горы, деревья, море, тучи, река. «Дары Терека», «Спор», «Три пальмы», «Русалка», «Морская царевна», «Ночевала тучка золотая…», «Дубовый листок оторвался от ветки родимой…» — все это такие могучие олицетворения природы, что никакие успехи натурализма, никакие перемены вкусов не могут у них отнять их вечной жизни и красоты. Читатель с самым притуплённым воображением всегда невольно забудется и поверит чисто человеческим страстям и думам Казбека и Шат-горы, Каспия и Терека, — тронется слезою старого утеса и залюбуется мимолетной золотою тучей, ночевавшей на его груди.
Одно стихотворение в таком же роде, «Сосна», заимствовано Лермонтовым у Гейне. У Гейне есть еще одна подобная вещица: «Лотос». Все названные лермонтовские пьесы и эти два стихотворения Гейне составляют все, что есть самого прекрасного в этом роде во всемирной литературе; но Лермонтов гораздо богаче Гейне.»
Добавлю, что в "Песне про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» (1937) М.Ю. Лермонтов создал один из самых прекрасных и одухотворённых образов зари во всей мировой поэзии. Читая Лермонтова веришь, что заря сказочно живая:
«Над Москвой великой, златоглавою,
Над стеной кремлевской белокаменной
Из-за дальних лесов, из-за синих гор,
По тесовым кровелькам играючи,
Тучки серые разгоняючи,
Заря алая подымается;
Разметала кудри золотистые,
Умывается снегами рассыпчатыми,
Как красавица, глядя в зеркальцо,
В небо чистое смотрит, улыбается.
Уж зачем ты, алая заря, просыпалася?
На какой ты радости разыгралася?»
(Сравните с Гомеровским образом зари в переводе В.А. Жуковского:
«Встала из мрака младая с перстами пурпурными Эос.»)
Всё это говорит о том, что М.Ю. Лермонтову было ведомо это детское "счастье бытия". Поэтому юный поэт писал в своём стихотворении «Небо и звезды», 1831, когда ему было 17 лет:
«Чисто вечернее небо,
Ясны далёкие звёзды,
Ясны, как с ч а с т ь е р е б ё н к а;
О! для чего мне нельзя и подумать:
Звёзды, вы ясны, как с ч а с т ь е м о ё!»
Наконец, мир в поэзии Лермонтова восприниматся как и в «Песнях невинности» Уильяма Блейка по детскики целостно, в нём материальное не отделено от духовного, видимое от невидимого.
Поэтому в поэзии Лермонтова явлено самое яркое восприятие Божьего мира детской душой во всей его жизненности и целостности.
Михаил Лермонтов является одним из тех немногих поэтов, которые не разучились видеть в небесах Бога и Его ангелов. Для него звёзды по прежнему умеют беседовать между собой, а пролетающая мимо комета приветливо улыбается херувиму.
Так видеть небо могут только дети, святые и ангелы. Небо Лермонтова чисто как детская молитва, а "далёкие звёзды" в нём "ясны, как счастье ребёнка". Этим небесным счастьем он щедро делится с нами как Маленький принц.
В небе как и на земле для него всё живое: "и тучи, и месяц и звёзды". И всё находится в таинственном общении друг с другом: земное с небесным, небесное с земным:
- тучка золотая ночует на груди утёса-великана;
- "по небу полуночи" пролетает ангел, несуший в своих объятиях молодую душу "для мира печали и слез", то есть для рождения на земле;
- три пальмы ропщут на Бога;
- "Летают сны-мучители // Над грешными людьми,
- И ангелы-хранители // Беседуют с детьми."
Наконец, когда подходит срок, Божий ангел забирает драгоценную душу в обитель света. Об этом поэт просит в своей «Молитве» Божию Матерь:
Срок ли приблизится часу прощальному
В утро ли шумное, в ночь ли безгласную,
Ты восприять пошли к ложу печальному
Лучшего ангела душу прекрасную.
И никакие силы зла не могут помешать свершиться милосердной воле Божией. Вот что отвечает ангел, несущий душу Тамары, демону, преградившему ему дорогу:
Но час суда теперь настал —
И благо божие решенье!
Дни испытания прошли;
С одеждой бренною земли
Оковы зла с нее ниспали.
Узнай! давно ее мы ждали!
Ее душа была из тех,
Которых жизнь — одно мгновенье
Невыносимого мученья,
Недосягаемых утех:
Творец из лучшего эфира
Соткал живые струны их,
Они не созданы для мира,
И мир был создан не для них!
Ценой жестокой искупила
Она сомнения свои...
Она страдала и любила —
И рай открылся для любви!»
14. Какими ещё умениями обладает детская душа?
Ещё одним восхитительным свойством детской души является умение летать. Это прекрасно показал Экзюпери в своём "Маленьком принце". Кроме него умеют летать также Питер Пэн и Венди в сказочной повести Джеймса Барри. Однако полёт детской души это не только достояние сказок.
У Н. Островского в «Грозе» Катерина делится с Варварой своей самой задушевной мечтой:
«Я говорю, отчего люди не летают так, как птицы? Знаешь, мне иногда кажется, что я птица. Когда стоишь на горе, так тебя и тянет лететь. Вот так бы разбежалась, подняла руки и полетела. Попробовать нешто теперь?». (Н. Островский)
А у Л.Н. Толстого в «Войне и мире» Наташа Растова сидя на окне тоже восторженно говорит Соне:
«Нет, ты посмотри, что за луна!.. Ах, какая прелесть! Ты поди сюда. Душенька, голубушка, поди сюда. Ну, видишь? Так бы вот села на корточки, вот так, подхватила бы себя под коленки — туже, как можно туже, натужиться надо, — и полетела бы. Вот так!»
Восторг детского полёта чудесно передан в и стихотворении Людмилы Иоффе «Я летаю!»:
«Счастье! Счастье! Счастье!!! Красота!!!
Я смеюсь, кружась под облаками!
А потом - нырну в траву, замру,
распластаюсь, разведя руками.
В небо посмотрю, зажмурю глаз,
солнечными бликами играя,
словно вижу Чудо в первый раз!
Господи! Всевышний! Я летаю!»
У Катерины — «разбежалась, подняла руки и полетела»; у Наташи — «села на корточки», «подхватила бы себя под коленки» и «полетела», а у Людмилы Иоффе
«А потом - нырну в траву, замру,
распластаюсь, разведя руками.»
Все три молоденькие героини не отвлечённо рассуждают о полёте, а представляют его как движение собственного тела. Но Катя и Наташа хотят летать, и только собираются полететь, а маленькая лирическая героиня Людмилы Иоффе летает. То есть в её стихотворении есть восторг самого полёта! И первый, с кем она делится своим восторгом, это Бог: «Господи! Всевышний! Я летаю!»
То есть детская и юношеская мечта о полёте в русской драме и прозе увенчалась наконец самим полётом в поэзии! Радость этого полёта так ощутимо чувствуется при чтении ещё и потому, что этой радостью девочка делится с Богом! Как это радует Господа тоже чувствуется в этом стихотворении. Так что две эти радости сливаются в одну.
Об утрате этой детской способности написала Анна Ахматова в стихотворении "Смятение":
«О, как ты красив, проклятый!
И я не могу взлететь,
А с детства была крылатой.»
О печальной потере детского умения летать говорят и стихи Арсения Тарковского:
«И не светятся больше ночами
Два крыла у меня за плечами.»
15. Каким образом наше детское сердце должно руковидить нас в жизни?
В стихотворении «Погружался я в море клевера» (1903) А.А. Блок очень поэтично показал, как детское сердце должно вести человека по жизни и руководить им в его жизненном подвиге, ведь как сказал В.С. Соловьёв: « Жизнь только подвиг...».
Погружался я в море клевера,
Окруженный сказками пчел.
Но ветер, зовущий с севера,
Мое детское сердце нашел.
Призывал на битву равнинную -
Побороться с дыханьем небес.
Показал мне дорогу пустынную,
Уходящую в темный лес.
Я иду по ней косогорами
И смотрю неустанно вперед,
Впереди с невинными взорами
Мое детское сердце идет.
Главное в этом детском сердце, идущем впереди героя, а не рядом с ним, это его "невинные взоры" то есть взоры не осуждающие других, не видящие в других плохого, и любящие всех без разбору. И конечно же не ищущие своей выгоды.
Кроме того у Блока как и у Уильяма Блейка Невинность — это состояние человека, способного видеть в земном присутствие небесного, непосредственно воспринимать Божественное.
Не менее важна в этом "детском сердце" верность своим идеалам. Тогда те волшебные сказки, возвестившие детской душе о торжестве Любви, Добра и Красоты, и которые она впитала в себя с детства, станут для человека былью, то есть осуществятся в реальности:
Пусть глаза утомятся бессонные,
Запоет, заалеет пыль…
Мне цветы и пчелы влюбленные
Рассказали не сказку — быль.
Какое чудо свершится тогда! Даже серая немая пыль вдруг оживёт, "запоет" и "заалеет". А "цветы и пчёлы влюблённые" в жизнь, в этот божий мир и друг в друга, и вдохновенно поющие свои чудесные сказки, окажутся правыми.
16. Кто на волшебном языке сказки лучше всех воспел спасительную роль детской души?
Спасительную силу детской души, пожалуй, прекраснее всех воспел Ханс Кристиан Андерсен в своей «Снежной королеве».
«Снежная королева» Ханса Кристиана Андерсена — это не просто сказка, но своего рода сказочная поэма, которая в своих образах и сюжете удивительно поэтично раскрывает смысл евангельских слов Господа:
«Если не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное»
(Мф. 18:3).
Не случайно именно эти слова звучат в конце сказки: бабушка Герды читает их из Евангелия, и Кай с Гердой, взглянув друг на друга, наконец постигают смысл старого псалма.
Андерсен словно задаётся вопросом: что происходит с человеком, когда он перестаёт быть ребёнком сердцем? И в его сказочном мире современному человеку угрожают две взаимосвязанные опасности, ведущие к духовной погибели.
Первая — это осколки страшного «зеркала тролля», которые, попадая в глаза и сердца людей, искажают их восприятие истины, добра и красоты: прекрасное начинает казаться безобразным, добро — смешным, а святыня становится предметом насмешки.
Вторая — холодность рассудка, замкнувшегося в самом себе, когда человек признаёт истинным лишь то, что способен увидеть, измерить и объяснить собственным разумом, постепенно утрачивая способность верить, любить и воспринимать сердцем.
Эту ледяную холодность отчуждённого рассудка Андерсен воплощает в образе Снежной королевы, а её дворец становится символическим царством холода — царством, в котором всё живое постепенно превращается в безжизненный лёд. Оно словно противопоставлено Царству Небесному: вместо любви — холод, вместо жизни — неподвижность, вместо общения — одиночество, вместо живого слова — бесконечное складывание холодных льдинок в бездушные фигуры.
И только там, где сохраняется детское сердце, способное верить, любить и сострадать, начинается обратный путь — от холода к жизни, от искажённого зрения к истине, от одиночества к любви и, наконец, к Богу.
В «Снежной королеве» Андерсен словно предчувствует одну из духовных тенденций своей эпохи: распространение скептического, насмешливого взгляда на веру и святыню, которому новая массовая культура и печатное слово позволяют множиться подобно бесчисленным осколкам разбитого зеркала. Каждый такой осколок сохраняет силу целого зеркала: он искажает прекрасное, заставляет видеть в нём безобразное, а, попадая в сердце человека, приносит холод.
Но проницательному взгляду сказочника открывается и другая, тесно связанная с первой сторона этой духовной болезни — возникающий в XIX веке культ холодного рационального рассудка, претендующего видеть мир таким, каков он есть «на самом деле», и постепенно отодвигающего в сторону живую веру, непосредственное восприятие и мудрость сердца.
Обе эти силы имеют у Андерсена один общий корень: они лишают человека способности видеть сердцем. Первая превращает святыню в предмет насмешки, вторая — всё, что не поддаётся холодному рассудочному анализу, в предмет недоверия или отрицания. И обе в конечном счёте ведут человека в одно и то же царство — царство холода, где прекрасное перестаёт быть прекрасным, живое становится безжизненным, а сердце постепенно превращается в лёд.
Словно задаваясь вопросом, что способно спасти человека от этих двух сил — холодного рассудка, утратившего связь с сердцем, и насмешливого неверия, — Андерсен находит ответ в детской душе. Противостоять им способно лишь сердце, сохранившее детскую чистоту, горячую любовь и живую веру; и этому сердцу, когда собственных сил уже недостаточно, помогает Сам Бог. Пожалуй, никто не выразил с такой пронзительной простотой мысль о спасительной силе чистого детского сердца, как Андерсен.
Когда олень просит финку дать Герде волшебное питьё, которое наделило бы её силой «двенадцати богатырей», финка отвечает ему словами, в которых, пожалуй, заключён ключ ко всей сказке:
«Сильнее, чем она есть, я не могу её и сделать. Не видишь, разве, как велика её сила? Не видишь, что ей служат и люди, и животные? Ведь, она босая обошла полсвета! Не у нас занимать ей силу! Сила — в её милом, невинном детском сердечке.»
Но что же это за сила, которой уже обладает Герда и которой не может прибавить ей никакое волшебное зелье?
Это сила любящего, кроткого и невинного сердца — сила любви, которая сама по себе оказывается действеннее всякой внешней мощи. И далее Андерсен не просто говорит об этой силе, а показывает её в действии. Герда вступает в царство Снежной королевы босая, без оружия, без волшебного напитка, без какой-либо иной защиты — и всё же проходит сквозь полчища снежных слуг.
Вот как Андерсен описывает этот момент:
«Она побежала вперёд что было мочи; навстречу ей нёсся целый полк снежных хлопьев, но они не падали с неба, — небо было совсем ясное, и на нём пылало северное сияние — нет, они бежали по земле прямо на Герду и, по мере приближения, становились всё крупнее и крупнее. Герда вспомнила большие, красивые хлопья под зажигательным стеклом, но эти были куда больше, страшнее, самых удивительных видов и форм, и все живые. Это были передовые отряды войска Снежной королевы. Одни напоминали собой больших безобразных ежей, другие стоголовых змей, третьи толстых медвежат с взъерошенной шерстью. Но все они одинаково сверкали белизной, все были живыми снежными хлопьями.
Герда принялась творить «Отче наш»; было так холодно, что дыхание девочки сейчас же превращалось в густой туман. Туман этот всё сгущался и сгущался, но вот из него начали выделяться маленькие, светлые ангелочки, которые, ступив на землю, вырастали в больших грозных ангелов со шле;мами на головах и копьями и щитами в руках. Число их всё прибывало, и, когда Герда окончила молитву, вокруг неё образовался уже целый легион. Ангелы приняли снежных страшилищ на копья, и те рассыпались на тысячу кусков. Герда могла теперь смело идти вперёд; ангелы гладили её руки и ноги, и ей не было уже так холодно.»
Сила молитвы детского сердца — в его непосредственности: обращаясь к Небесному Отцу, оно не ощущает себя отделённым от Него ни временем, ни пространством, ни множеством иных условностей. Для такого сердца Бог не далёкая абстракция, а живая и близкая реальность. А где присутствует Отец Небесный, там — и бесчисленное множество Его ангелов.
Недаром преподобный Амвросий Оптинский говорил:
«Где просто, там Ангелов со сто, а где мудрено, там ни одного».
Именно такую силу непосредственной, любящей веры Андерсен показывает в своей сказке.
А вот как автор "Снежной королевы" видит победу любящего детского сердца над осколками зеркала тролля:
«В это-то время в огромные ворота, проделанные буйными ветрами, входила Герда. Она прочла вечернюю молитву, и ветры улеглись, точно заснули. Она свободно вошла в огромную, пустынную ледяную залу и увидала Кая. Девочка сейчас же узнала его, бросилась ему на шею, крепко обняла его и воскликнула:
— Кай, милый мой Кай! Наконец-то я нашла тебя!
Но он сидел всё такой же неподвижный и холодный. Тогда Герда заплакала; горячие слёзы её упали ему на грудь, проникли в сердце, растопили его ледяную кору и расплавили осколок. Кай взглянул на Герду, а она запела:
«Уж розы в долинах цветут,
Младенец-Христос с нами тут!»
Кай вдруг залился слезами и плакал так долго и так сильно, что осколок вытек из глаза вместе со слезами. Тогда он узнал Герду и обрадовался.
— Герда! Милая моя Герда!.. Где же это ты была так долго? Где был я сам? И он оглянулся вокруг. — Как здесь холодно, пустынно!
И он крепко прижался к Герде. Она смеялась и плакала от радости. Да, радость была такая, что даже льдины пустились в пляс, а, когда устали, улеглись и составили то самое слово, которое задала сложить Каю Снежная королева; сложив его, он мог сделаться сам себе господином, да ещё получить от неё в дар весь свет и пару новых коньков.
Герда поцеловала Кая в обе щёки, и они опять зацвели розами, поцеловала его в глаза, и они заблистали, как её; поцеловала его руки и ноги, и он опять стал бодрым и здоровым.»
Герда пролила на грудь Кая свои «горячие слёзы» сострадания. Проникнув в его сердце, они «растопили ледяной комок» и «поглотили» — буквально, по смыслу датского оригинала, «пожрали» — осколок тролльского зеркала.
И здесь особенно важно не потерять точность образа Андерсена. Речь идёт не просто о том, что слёзы «растопили ледяную кору сердца», как передано в переводе А. В. Ганзен. В оригинале они растапливают сам ледяной комок, в который превратилось сердце Кая, а затем уничтожают находившийся в нём осколок зеркала. Иными словами, любовь Герды не просто согревает сердце — она добирается до самого источника его духовного недуга и лишает его силы.
Такой силы не имел даже волшебный напиток финки, который мог дать Герде силу «двенадцати богатырей». Внешняя сила ей не понадобилась: победу одержала сила любви, заключённая в её чистом и невинном детском сердце.
Далее Герда запела:
«Уж розы в долинах цветут,
Младенец-Христос с нами тут!»
И в её любящих устах имя Иисуса оказывает на Кая чудесное действие: он «залился слезами и плакал так долго и так сильно, что осколок вытек из глаза вместе со слезами». Андерсен словно показывает здесь целительную силу имени Иисусова, произнесённого — вернее, пропетого — с детской искренностью, верой и любовью. То, чего не могли сделать ни время, ни рассуждения, ни волшебство, совершает простое и исполненное любви обращение к Христу: сердце Кая оттаивает и вместе со слезами Кая из его глаза уходит и осколок тролльского зеркала.
Это становится чудесным торжеством любви, победившей с Божией помощью власть зла. Герда и Кай переживают такую полную и благодатную радость, что даже безжизненные льдинки в чертогах Снежной королевы оживают: они начинают «от радости» танцевать, а затем, успокоившись, складываются в то самое слово, которое Кай так долго пытался составить, — «Вечность».
Так финал сказки приобретает особый духовный смысл: победа любви заканчивается не просто освобождением Кая, а обретением Вечности — как будто детская вера и любовь, прошедшие через испытание, возвращают человека из холодного царства смерти к жизни, к вечной радости и Богу.
И тогда возникает удивительная внутренняя цельность: чудо спасения Кая в сказке совершается во имя Отца — в молитве «Отче наш», во имя Сына — в словах Герды «Младенец-Христос с нами тут!», а присутствие Святого Духа словно угадывается в той «благословенной» радости, которая охватывает детей с такой силой, что даже безжизненные льдины приходят в движение и радостно пускаются в пляс.
Так в финале сказки молитва, имя Христа и благодатная радость оказываются соединены в единое чудо спасения. Холод и смерть отступают перед любовью, вера возвращает жизнь сердцу, а сама ледяная стихия, прежде служившая Снежной королеве, становится участницей торжества радости.
А вот каким великий сказочник представляет будущее человека, преодолевшего все испытания и сохранившего в себе своё детское начало:
«Так сидели они рядышком, оба уже взрослые, но дети сердцем и душою, а на дворе стояло тёплое, благодатное лето!»
Они повзрослели, но сохранили самое главное — остались детьми сердцем и душою. В этом, пожалуй, и заключается один из главных смыслов всей сказки: подлинное взросление не должно означать утраты детской чистоты, способности верить и любить.
Путеводной звездой для этих детских сердец становится в сказке образ Младенца-Христа. Вспомним песнь, которую Герда поёт в чертогах Снежной королевы:
«Уж розы в долинах цветут,
Младенец-Христос с нами тут!»
Сам Андерсен непосредственно связывает эту песнь с евангельскими словами. В конце сказки бабушка, сидя на солнышке, читает Евангелие:
«Если не будете как дети, не войдёте в царствие небесное!»
И тут Кай и Герда, взглянув друг на друга, наконец понимают смысл старого псалма:
Roserne voxe i Dale,
Der faae vi Barn-Jesus i Tale!
Ближе к оригиналу эти строки можно передать так:
«Розы растут в долинах —
там мы получаем возможность беседовать с Младенцем Иисусом».
И тогда слова песни раскрываются с особой глубиной. Несмотря на то что человек становится взрослым, в нём могут сохраниться те самые «долины» детской души — места, где ещё цветут розы любви, чистоты и доверия. И именно там он получает возможность встретиться с Младенцем-Христом, с вечной тайной Божественного Детства.
Так детство в сказке оказывается не возрастом, который необходимо оставить позади, а духовным состоянием, которое необходимо сохранить. Взрослые Кай и Герда остаются детьми сердцем и душою — и именно поэтому возвращаются к жизни, к любви и к Богу.
Возможно, именно здесь и заключена главная тайна «Снежной королевы»: чтобы войти в Царствие Небесное, человеку недостаточно просто вырасти — ему необходимо сохранить в себе ребёнка.
Многочисленные вольные экранизации и пересказы этой сказки, а также постепенное исчезновение из них молитв, евангельских слов и имени Иисуса за долгие годы во многом заслонили от современного читателя её первоначальный христианский смысл. Словно и тот злющий тролль, который однажды разбил своё зеркало на бесчисленные осколки, не дремал все эти годы.
Именно поэтому я счёл необходимым так подробно привести три больших отрывка из сказки — в них особенно ясно раскрывается тот духовный смысл, который легко теряется за привычными пересказами и экранизациями.
По возвращении домой Кай и Герда вновь видят свои розы:
«Цветущие розовые кусты заглядывали с крыши в открытое окошко».
После всех пережитых испытаний розы оказываются там же, где были в начале сказки. Но теперь Кай и Герда смотрят на них уже другими глазами: они прошли через царство холода и вернулись, сохранив самое главное — любовь и детство сердца.
Здесь невольно вспоминаются слова Антуана де Сент-Экзюпери о двух садовниках:
«...Они славят Тебя, Господи, соединяясь в Тебе над своими розовыми кустами, сами не подозревая об этом».
Эти слова удивительно подходят к Каю и Герде. Есть, однако, одно существенное отличие: они в конце своего пути уже познали то, чего не осознавали садовники Экзюпери. Их любовь, соединённая с Богом, перестала быть для них бессознательным даром — они прошли через испытание и вернулись к своим розам уже с обретённым пониманием.
И здесь открывается ещё одна удивительная особенность великих произведений: они словно перекликаются между собой, как звёзды одного небесного созвездия. Иногда, разделённые десятилетиями и даже столетиями, они говорят об одном и том же на языке разных образов.
Ведь маленький Принц спасает Лётчика посреди безжалостно знойной пустыни — так же, как маленькая Герда спасает Кая посреди ледяной пустыни Снежной королевы. В одном случае вокруг — раскалённый песок, в другом — вечный лёд; но и там и здесь маленький человек с чистым сердцем возвращает другому человеку жизнь.
И потому розовый куст, который в конце снова появляется перед Каем и Гердой, можно увидеть как знак того, что за пределами холода и пустыни человека вновь ждёт сад — место любви, жизни и встречи. И так же, пройдя долгий путь через холодную вселенную, Маленький принц вновь стремится к своей розе.
Великие истории словно знают друг о друге: Герда возвращается к своим розам, Маленький принц — к своей; и за этими розами угадывается одно и то же — любовь, которая ждёт человека по ту сторону испытания.
Итак, Герда предстаёт воплощением любви, верности и самоотверженности. В её образе можно увидеть идеал христианской души — души, которая не отступает перед страданием, не отвечает злом на зло и сохраняет любовь даже тогда, когда тот, кого она любит, уже не способен ответить ей взаимностью.
Но образ Герды позволяет увидеть и нечто большее. В её «кротком, невинном детском сердце» угадывается образ самой Церкви Христовой — такой, какой она призвана быть согласно словам Господа: «Если не будете как дети, не войдёте в Царствие Небесное».
Церковь в таком понимании — не царство земной силы, не холодное сооружение человеческого рассудка и не собрание людей, уверенных в собственной правоте. Её сила — в любви, смирении, верности и детской открытости Богу. Именно поэтому в сказке безоружная Герда оказывается сильнее всех сил Снежной королевы: её сила не от мира сего и не приобретается извне — она рождается из сердца, которое умеет любить, верить и молиться.
Путь Герды к Каю можно увидеть как образ пути Церкви, которая проходит через весь холодный мир, чтобы вернуть Христу человека, пленённого холодом, забвением и духовной слепотой.
Не случайно и само имя Герды — Gerda — традиционно связывают со значением «ограда», «защита». В этом образе можно увидеть удивительное соответствие её миссии: Герда становится для Кая той живой оградой любви, которая не позволяет ему окончательно погибнуть в царстве холода.
Подобно Христу и Его ученикам, она словно не имеет ничего своего. Лишившись даже своих башмачков, она продолжает свой путь босой — без оружия, без богатства, без внешней силы. Всё, что у неё есть, — это её вера, любовь и преданное сердце.
И именно эти, на первый взгляд столь немощные средства оказываются сильнее всей власти Снежной королевы. Решающее значение в победе Герды имеют её искренняя детская молитва «Отче наш», песнь о Младенце Иисусе и её горячие слёзы сострадания. Слёзы проникают в сердце Кая, растапливают ледяной комок, в который оно превратилось, и вместе с ними из его глаза выходит осколок тролльского зеркала. А затем Кай сам начинает плакать — и именно через эти слёзы окончательно возвращается к жизни его сердце.
В этом подвиге Герды особенно ясно угадывается евангельский образ Христа, пришедшего искать и спасать погибшего. Господь говорит о Себе: «Прииде бо Сын Человеческий взыскати и спасти погибшаго» (Лк. 19:10).
Герда также не ждёт, когда Кай сам найдёт дорогу домой. Она оставляет всё и отправляется на его поиски. Она идёт за ним в неизвестность, проходит через множество испытаний и в конце концов достигает самого сердца ледяного царства. Она ищет того, кто уже почти потерян для самого себя, и возвращает его из плена.
Так между «Снежной королевой» и Евангелием возникают удивительно тонкие переклички. Здесь и оставление дома ради спасения другого, и странствие через мир враждебный и холодный, и молитва, и помощь свыше, и слёзы, возвращающие жизнь омертвевшему сердцу, и, наконец, возвращение потерянного человека домой.
И если в образе Герды действительно угадывается образ Церкви, то её главное оружие оказывается тем же, что и её главная сила: она не перестаёт любить того, кто сам уже разучился любить.
17. Кто в мировой литратуре ярче всего выразил спасительную идею «вечной детскости Бога»?
Задумавшись над тем, кто в мировой литературе ярче всего образно выразил спасительную идею «вечной детскости Бога» на языке возвышенной поэзии я вспомнил сказку «Великан-эгоист».
В ней Оскар Уальд вдохновенно показал спасительную роль этой вечной божественной детскости для всего человечества.
Вся сказка построена на антитезе двух образов огромного Великана-эгоиста и таинственного маленького мальчика.
В Великане-эгоисте обычно видят образ-символ эгоистичного человека, но я думаю Оскар Уальд представил в этом сказочном образе всё человечество и вот почему. Во -первых «его много» оно на нашей планете настоящий Великан, а во-вторых оно большого мнения о себе, своём величии, силе и могуществе. А эгоист оно потому что поступает эгоистично по отношению к Богу, к пророде и к своим ближним.
Оно как и Великан Уальда долго было в гостях у «людоеда», то есть у дьявола, набравшись у него самых скверных манер и вот наконец возвратилось к себе в свой замок стоящий посреди сада.
«Это был большой красивый сад, где зеленела мягкая трава. Над травой там и здесь поднимались прекрасные цветы, подобные звездам, и двенадцать персиковых деревьев было в этом саду; по весне они распускались нежными, розовато-жемчужными цветами, а к осени приносили богатые плоды. На ветвях деревьев сидели птицы и пели так сладкозвучно, что дети бросали игры и прислушивались к их голосам.» «Дети каждый день, возвращаясь из школы, заходили в сад Великана поиграть»*.
Сад Великана с двенадцатью персиковыми деревьями – это самое светлое, что осталось в душе человечества, островочек внутреннего рая, которого не коснулось зло. Поэтому он ещё может приносить добрые плоды. Но и этот чудесный остаток под влиянием эгоизма погружается в вечную зиму, после того как Великан прогоняет детей из своего сада и ограждает его стеной.
Дети в сказке это чистые и искренние проявления души, которые могли бы спасти Великана,. а также те немногие люди, которые сохравнив в себе своего внутреннего ребёнка, наследуют Царство небесное, наконец, это ангелы. Поэтому душевное общение с ними плодотворно, как весна для деревьев. От общения с ними эти «деревья» расцветают даже среди зимы. Но Великан -эгоист изгоняет их из своего внутреннего рая.
Однако осознав, что по этой причине душа его погрузилась в вечную зиму, бушующую над его садом суровыми вьюгами, Великан радостно выбегает из своего замка, когда дети спустя несколько лет, снова проникают в сад через проём в стене.
«Через небольшое отверстие в стене дети пробрались в сад и сидели на ветвях деревьев. На каждом дереве был маленький ребенок. И деревья так радовались возвращению детей, что тотчас же покрылись цветами, и нежно качались их ветви над головами малюток. Всюду порхали птицы и восторженно щебетали, и цветы выглядывали из зеленой травы и смеялись. Это была прелестная картина; только в одном углу по-прежнему царила зима. Это было в самом отдаленном углу сада, и там стоял маленький мальчик.
Он был так мал, что не мог достать до ветвей и только ходил кругом дерева, горько плача. Бедное дерево все еще было покрыто инеем и снегом, и Северный Ветер бушевал и ревел над ним.»*
Это так растрогало Великана, что он «... нежно поднял его рукой и посадил его на дерево. И дерево сразу покрылось цветами; и птицы слетелись к нему и начали петь свои песни. И маленький мальчик протянул ручонки, и обнял Великана за шею, и поцеловал его. И остальные дети, увидев, что Великан уже больше не злой, прибежали назад, а сними пришла и весна.»*
И этот самый маленький мальчик, которому помог Великан, оказался самим Богом. И того, кто принял Его как ребёнка в сад своей души, Он принимает в свой райский сад. Но не сразу. Великан долго искал этого прекрасного мальчика, распрашивал о нём и не мог забыть. Так он состарился...
«В одно зимнее утро он, одеваясь, выглянул в окно.<...>.
Внезапно он начал с удивлением протирать себе глаза и все смотрел и смотрел. И действительно он увидел чудесное зрелище. В самом далеком углу сада стояло дерево, сплошь покрытое прекрасными белыми цветами. Ветви его были золотые, и на них повисли серебряные плоды, и под деревом стоял маленький мальчик, тот самый, которого он полюбил.
Не помня себя от радости, побежал Великан вниз по лестнице и ринулся в сад. Быстрым шагом прошел он по траве прямо к ребенку.
Но когда он подошел совсем близко, лицо его побагровело от гнева, и он спросил
:
— Кто посмел нанести тебе эти раны?
Ибо на ладонях мальчика он увидел раны от двух гвоздей, и на детских его ступнях были раны от двух гвоздей тоже.
— Кто посмел нанести тебе эти раны? — вскричал Великан. — Скажи мне, и я возьму мой большой меч и поражу виновного.
— Нет! — ответствовало дитя. — Ведь эти раны породила Любовь.
— Скажи — кто ты? — спросил Великан, и благоговейный страх обуял его, и он пал перед ребенком на колени.
А дитя улыбнулось Великану и сказало:
— Однажды ты позволил мне поиграть в твоем саду, а сегодня я поведу тебя в свой сад, который зовется Раем. И на другой день, когда дети прибежали в сад, они нашли Великана мертвым: он лежал под деревом, которое было все осыпано белым цветом.»*
Ни в одной другой сказке я не нашёл такого чудесного явления вечной детскости Бога как в этой. Поэтому я привёл эти развёрнутые цитаты, в которых проявилась вся красота этого образа. В них душа расцветает как персиковые деревья.
---------------
* Уайльд О. Великан-эгоист / пер. Т. Озёрской // Почти как в жизни / сост. Ю. И. Кагарлицкий. — М.: Правда, 1987. — С. 184–188.
18. Как гармонично сочетать в себе внутреннего ребёнка и мудрость взрослого?
Об этом прекрасно рассказал М.М. Пришвин в повести "Корабельная чаща" (1954):
«О том я говорю, чтобы в себе самих хранили бы каждый своего младенца, не забывали бы о нем никогда и строили жизнь свою, как дерево: эта младенческая первая мутовка* у дерева всегда наверху, на свету, а ствол — это его сила, это мы взрослые». «Пусть всё живое … мечтает о зелёной мутовочке в лучах великого света: это не пустая мечта...»
"Зелёная мутовочка" у М.М. Пришвина это наша детская душа, которую надо поднимать всем нашим существом к великому божественному свету, так же как любящий отец радостно поднимает своего ребёнка высоко над собой.
То есть в природе заповедь Христова «Если... не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф.18:3) согласно М.М. Пришвину отражается как естественный закон, по которому всё призвано тянуться к свету и добру своим детским началом. И человеческая мудрость заключается в том, чтобы бережно сохранить в себе эту верхнюю младенческую макушку, детскую душку тянущуюся к божественному, вознося её взрослым могучим стволом всё выше и выше. Тогда и всё общество оздоровится и станет прекрасным как Корабельная чаща, которую не в силах будет одолеть ни червь, ни огонь, ни алчная человеческая "правда".
--------
* Мутовка — это несколько ветвей, которые отходят от ствола примерно на одном уровне и располагаются вокруг него кольцом, словно этажик или венец, а "мутовочка" небольшой венец веточек на самом верху дерева.
19. Кем же является наше внутренее дитя?
Чем же является этот внутренний ребёнок, живущий в каждом взрослом?
Этот «ребёнок» не воплощение детской неразумности, незрелости или инфантильности, а внутреннее, первоначальное, чистое «я» человека, имеющее родство с божественным «Я». Поэтому образ и подобие Божии в человеке открываются нам через нашего внутреннего ребёнка.
Иными словами наше внутреннее дитя это «сокровенный сердца человек в нетленной красоте кроткого и молчаливого духа, что драгоценно пред Богом» (1 Петра 3:4).
И это пожалуй самый важный момент в понимании того, что является нашим внутренним ребёнком. Речь идёт не о том, чтобы взрослым стать по-детски инфантильными, но о том, чтобы открыть в себе сокровенного человека сердца, простого, непосредственного и чистого как ребёнок и последовать ему.
Потому что как сказал преподобный Макарий Великий: «У каждого из нас есть два человека: один — телесный, а другой — душевный. Так явный человек <Адама> наслаждался в явном раю, а сокровенный сердца человек <Адама> вкушал в невидимом умном раю святых ангелов». В том самом, которого «глазами не увидишь».
"Вкушал" же он там божественную Красоту, ведь «Красоту Божию созерцать, в к у ш а т ь и ею наслаждаться есть потребность духа, есть его жизнь и жизнь райская» (Феофан Затворник). Так что наш внутренний человек призван на этот вечный пир.
Вот что пишет об этом духовном "пире" своего внутреннего "ребёнка" или "сокровенного сердца человека" апостол Павел:
«Знаю человека во Христе, который назад тому четырнадцать лет (в теле ли - не знаю, вне ли тела - не знаю: Бог знает) восхищен был до третьего неба. И знаю о таком человеке (только не знаю - в теле, или вне тела: Бог знает), что он был восхищен в рай и слышал неизреченные слова, которых человеку нельзя пересказать. Таким человеком могу хвалиться; собою же не похвалюсь, разве только немощами моими» (2 Кор. 12:2-5).
Этого внутреннего человека и сам Господь называет младенцем: «В тот час возрадовался духом Иисус и сказал: славлю Тебя, Отче, Господи неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам. Ей, Отче! Ибо таково было Твое благоволение» (Лк. 10:21). «Открыл младенцам» то есть людям с простой младенческой душой.
Господь в этих словах говорит и о "мудрых" и "разумных", для взрослой "мудрости" и расчётливого "разума" которых закрыта истинная красота и глубина божественного откровения.
Эти же слова Господь произносит и у евангелиста Матфея. Более того немногими стихами ранее (Мф. 11:16–17) Он, используя образ детской игры, в некотором смысле соотносит Себя и Иоанна Предтечу с детьми, которые предлагают другим детям то плакать, то играть на свирели. Однако главная мысль притчи заключается в обличении тех, кому не угодил ни строгий призыв Иоанна к покаянию, ни благовестие Христа.
Но если мы зададимся вопросом почему же не угодили Они, то получим самый простой ответ: слушателям не хватило детской простоты, непосредственности и отзывчивости. Они отнеслись с пренебрежением к божественной простоте учения Господа и его Предтечи, как торговцы на рынке относятся к несерьёзной детской игре или как капризные дети, которым ничем не угодишь. Эта притча очищает чистое зерно внутреннего ребёнка, о которм мы сказали выше, не только от плевел взрослой расчётливости и житейской "мудрости", но и от мякины детской капризности, избалованности и инфантильности.
20. Как сокровенный сердца человек, этот Маленький принц духа наследует Царство Небесное и становится Царём?
Эта великая тайна, раскрывается в притче о Майстере Экхарте и прекрасном мальчике.
Согласно этой средневековой притче, Майстер Экхарт однажды встретил прекрасного обнажённного мальчика и задал ему несколько вопросов, на которые тот дал ему простые ответы, раскрывшие суть духовного учения этого великого мастера:
«— Откуда ты пришёл?
— От Бога.
— Где ты оставил Бога?
— В добродетельных сердцах.
— Куда идёшь?
— К Богу.
— Где ты находишь Его?
— Там, где оставляю все творения.
— Кто ты?
— Царь.
— Где твоё царство?
— В моём сердце.
— Смотри, чтобы никто не поделил с тобой твоей власти.
— Я так и делаю.
Тогда Экхарт повёл его в свою келью и сказал ему:
— Выбери себе любую одежду.
Но мальчик ответил:
— Тогда я уже не был бы царём.
После этого он исчез».
Легенда заканчивается словами:
«Это был сам Бог, который играл с ним"».
Что значит сам Бог "играл" или "пошутил" с ним? По-детски шутя показал Экхарту суть его духовного учения. В этом проявилавь вечная детскость Господа (простота, чистота и искренность).
«Нагой мальчик» в этой притче символизирует сокровенного человека сердца, свободного от всякой привязанности и обладания. Его ответ «там, где оставляю все творения» отражает главную идею Экхарта — внутреннее отрешение (Abgeschiedenheit). Это когда человек освобождается от всего сотворённого, чтобы познать Бога в своём сердце.
Почему он "пришёл от Бога оставив Его в добродетельных сердцах"? Потому что только предварительно стяжав добродетели можно перейти к совершенному познанию Бога, которое требует полного отрешения от тварного, в том числе и от понятий (безмолвие).
Мастер предлагает ребёнку облачится в одну из его одежд, тем самым исполняя заповедь по которой нужно одеть нагого как если бы это был Христос ("был наг, и вы одели Меня"). Но в таинственном смысле под одеждами подразумваются его проповеди. Мастеру интересно какая из них ближе этому божественному ребёнку. Но ребёнок отказывается от них, показывая, что он в них не нуждается. Его царство есть Царство божественной природы, в которой нет ничего тварного, никаких одежд. И царит в нём только тот, кто освободиля от них.
В образе нагого мальчика показано единство, даже тождество нашего внутреннего ребёнка и сокровнного сердца человека, способного отрешиться от всего тварного, предварительно благодаря добродетелям очистившись от страстей, пристрастий и забот.
В одной из своих проповедей Майстер Экхарт говорит: «Зачем написано всякое писание и Бог создал весь мир? Для того лишь, чтобы Бог родился в душе, а душа в Боге». И Бог для того родился в нашей душе младенцем, чтобы и наша душа родилась в Нём младенцем, отрешённым от всего тварного, которое как пелёнки мешают ему вососединиться с Богом в одно.
Однако и эта притча и эта проповедь только отражения великой тайны, которую нельзя передать словами и объять взрослым умом. Здесь нужен чистый детский ум.
-------
* "Давид" Донателло это одно из отражений этого чудесного образа в скульптуре.
21. Так откуда же мы родом?
Антуан де Сент Экзюпери сказал: «Мы родом из детства, как из своей страны».
А может все мы родом из "вечной детскости Бога", которая и есть Царство небесное, и возвратиться туда может только наше внутренее дитя - "сокровенный сердца человек"?
-----------
* Детскость - это прежде всего способность непосредственно воспринимать весь мир и всё что его наполняет как органичное одухотворённое целое, без тех искусственных границ, которые воздвиг в нём взрослый разум, а инфантильность или ребячливость это незрелое поведение.
Черновые материалы
«Мужчина не может снова превратиться в ребёнка, не впадая в ребячество. Но разве его не радует наивность ребёнка и разве сам он не должен стремиться к тому, чтобы на более высокой ступени воспроизводить свою истинную сущность? Разве в детской натуре в каждую эпоху не оживает её собственный характер в его безыскусственной правде? И почему детство человеческого общества там, где оно развилось всего прекраснее, не должно обладать для нас вечной прелестью, как никогда не повторяющаяся ступень?» (Карл Маркс)
Иннокентий Анненский
Но безвинных детских слез
Не омыть и покаяньем,
Потому что в них Христос,
Весь, со всем своим сияньем.
Александр Пушкин
Благоговение взрослого перед детской святостью и чистотой прекрасно выразил А.С. Пушкин в своём стихотворении "Младенцу" (1824):
В этом стихотворении обращённом к младенцу, есть нечто относящееся и к нашему внутреннему младенцу, и пожелание ему.
Марина Цветаева
Дети — это отдых, миг покоя краткий,
Богу у кроватки трепетный обет,
Дети — это мира нежные загадки,
И в самих загадках кроется ответ!
Дмитрий Мережковский
Детское сердце
Я помню, как в детстве нежданную сладость
Я в горечи слез находил иногда,
И странную негу, и новую радость —
В мученьи последних обид и стыда.
В постели я плакал, припав к изголовью;
И было прощением сердце полно,
Но все ж не людей,- бесконечной любовью
Я Бога любил и себя, как одно.
И словно незримый слетал утешитель,
И с ласкою тихой склонялся ко мне;
Не знал я, то мать или ангел-хранитель,
Ему я, как ей, улыбался во сне.
В последней обиде, в предсмертной пустыне,
Когда и в тебе изменяет мне все,
Не ту же ли сладость находит и ныне
Покорное, детское сердце мое?
Безумье иль мудрость,- не знаю, но чаще,
Все чаще той сладостью сердце полно,
И так,- что чем сердцу больнее, тем слаще,
И Бога люблю и себя, как одно.
16 августа 1900
Как сказал апостол: "соединяющийся с Господом есть один дух с Господом". А соединяется человек с Ним через своё детское сердце.
О нашей детской сущности и первозданной сути
© Copyright: Владислав Плеханов, 2026
Свидетельство о публикации №226103001058
Свидетельство о публикации №226103001058
Рецензии