ИИ Введение Под сенью Креста

Аналитическая реконструкция Введения
книги «Под сенью Креста» Издательство Директ-Медиа
Введение выполняет функцию методологического и мировоззренческого ключа ко всей книге. Его логика: от критики современной гносеологии и «объективистской» философии — через персоналистически-экзистенциальную установку — к патриотизму, смыслу жизни, христианскому ответу на вызов эпохи, жизни в Предании, благовестию Креста и «трагическому оптимизму». Автор сразу задаёт рамку: это не система, а «личный опыт переживания религиозных истин»; не академический трактат, а «опыт философской персоналистической поэмы».
1. Гносеологическое предварение
Раздел начинает с вопроса: «как мы познаём и каким образом воплощаем познание?». Автор критикует позитивистскую гносеологию: научные понятия не свободны от «диктата духовной ситуации эпохи», а «установка потребления» определяет «жизненный интерес» и «формацию сознания» учёных. Неопозитивизм доходит до абсурда: «учёные произвольно выбирают исходные начала и ведут игру по произвольно же принятым правилам», а картина познания становится сферой «игровых моделей, иллюзий». Альтернатива — религиозное сознание, которое «созерцает вселенную как Божие творение», тогда как атеистическое видит в мире «только свалку сырья для реализации потребительских инстинктов».
Далее — проблема Откровения, веры и разума. «Откровение» — «обнаружение, раскрытие божественной истины»; «разум» способен воспринять и выразить Откровение, но «сам по себе разум не самодостаточен». «Религиозная совесть» задаёт «установку познания» и «целеполагание разума». «Рациональное познание, его исходные посылки и принципы создаются духовной установкой, религиозной и нравственной ориентацией человека». Современная цивилизация разрушает природу потому, что «отделила познание и действие от религиозного источника совести, от Откровения». Вера — «ответ на дар Божий, свободное принятие благодатных даров»; благодать есть «обновление ума» (Рим. 12:2). Атеистический разум имеет два пути: «самозацикливание» (чистая теоретическая наука) или ориентация на «естественный» мир, что формирует «профанный мир научно-технической цивилизации»; это «ослепление ума», идущее от «бога века сего» (2 Кор. 4:4). Вывод: «целостность и полнота разума возможна только в Откровении, в открытости разума Богу». Методология разума получает «адекватное и полное раскрытие в религиозной цельности разума»; вне этого частные функции разума «превращаются в мании». Автор предлагает «критику персоналистического разума», которая утвердила бы «религиозную моральность разума» и «разумность нравственности».
2. Субъективизм и объективизм в философии
Раздел критикует философов, которые «объективировали своё творчество» и относились к своей философии как «истине в последней инстанции». Возникает «мессианский соблазн» — «претензия быть спасителем человечества». Примеры: Кант, Фихте, Гегель; последний говорил: «Я мог бы сказать вместе с Христом, что я учу правде и я есмь правда». Но «время показывает, что творчество великого философа оказывается одной из троп духовного пути человечества».
Ключевая антиномия: «безусловно, субъективный опыт, который имеет бесспорно объективный смысл». Это отражение «персоналистичности истины»: «Истина, как говорил Н.А. Бердяев, не в объекте, а в субъекте, не вовне, а в нас». Философ ближе к истине, когда «доверяет своему опыту, а не апеллирует к внешним авторитетам». «Истина свидетельствует о себе сама и не нуждается в институте адвокатуры». Многие «объективные» формы «по существу оказываются очень субъективными в худшем смысле этого слова». «Общепринятое не всегда является общеобязательным». «Объективное скрыто в глубине субъекта», и высшие нормы открываются только при «личном творческом усилии». Претензия на общеобязательность штампов «умаляет творчество как свободный акт выведения из небытия в бытие». В философском общении мы призваны перейти на «ты», к «персоналистической истине»; судить нас будет «не механистический разум, не безликий судья, но Живой Господь Милосердный».
3. Персоналистическая и экзистенциальная установка
Автор различает две философские традиции. Первая переводит вечные истины на современный язык, отражает «дух времени», систематизирует достигнутое. Вторая выражает «оригинальный взгляд на мир свободной личности», являет «дух вечности» в «сокровенной глубине личного духа», прокладывает новые пути. Такая философия «экзистенциальна» и «персоналистична», ибо свидетельствует об «уникальном духовном опыте личности». «Подлинная философия — как поиск истинной жизни, как самопознание — автобиографична». Она должна быть «философией жизни» и «философией опыта», распространённого на «целокупное человеческое существование». «Экзистенция» — «духовная основа человека, укоренённая в глубинах бытия», «опыт метажизни», формирующийся в «здесь-теперешнем». Философия должна быть «мета-экзистенциальной» — находить «начала и концы человеческого существования». Экзистенциализм однобок, ибо игнорирует «вечные основы личности» и сводит существование к «частичностям» (Хайдеггер).
В «экзистенциальном самовыражении» философия сродни искусству. «Цель философии и предмет философии — сама философия», как у Пушкина: «Дорогою свободной иди, куда влечёт тебя свободный ум…». Но цель философии — истина, а истина «по сути своей персоналистична и открывается в субъекте». «Личный духовный опыт — источник философствования, творческая совесть — единственный критерий философии». Персоналистическая позиция — «внутренняя последовательность, верность творческому образу». Она не замыкается в себе: «углубление в собственное творческое "Я" выводит в общечеловеческую духовность». Персонализм — не метод в позитивистском смысле, а «подвиг духа, зрелость духа, решимость оторваться от внешних опор и предстать перед Истиной в личном диалоге». Такова методология Патристики, русской философии и православных богословов XX века.
Автор предупреждает: «персоналистическая установка наряду с искренностью предполагает ответственность и трезвость мысли, предохраняющие от заразительного бесстыдства». Книга — «опыт философской персоналистической поэмы», обращённый к «сопереживающему читателю».
4. Патриотизм
Патриотическое чувство — «фундаментальный фактор экзистенции»: человек не способен осознать себя полноценной личностью без «чувства принадлежности к своему народу, к его истории, культуре, судьбе». В Господе «нет различия между Иудеем и Еллином» (Рим. 10:12), но «всечеловечность обретается в конкретной национальной почве». «В национальной принадлежности явлена и рука Божественного Провидения, и самополагание души в вечности». При этом «онтологический статус личности и нации не равнозначен»: личность «первична по отношению ко всем мировым реальностям, в том числе и по отношению к народу». «Национальное есть форма прорастания и утверждения личностного»; без него человек «оказывается недовоплощённым, ущербным».
Автор определяет свою позицию как русского: ему дорога традиция, выраженная «русской иконописью, свв. Сергием Радонежским, Нилом Сорским, Тихоном Задонским, Серафимом Саровским, а также А.С. Пушкиным, славянофилами, Ф.М. Достоевским, В.С. Соловьёвым, русским богословием и философией XX века». Миссия России, по Достоевскому, — «обрести в себе всечеловечность, в служении человечеству исполнить вселенское назначение». Это не национальная ограниченность, а «христианский универсализм и вселенскость». Русская философия соединяет «уникальную духовную цельность с жизненной укоренённостью»; она «онтологична и метафизична», в отличие от западного умозрения, озабоченного «поиском технологий для решения утилитарных задач». Патриарх Афинагор назвал её «неопатристикой»; есть основания считать русскую философию «философией XXI века». Главный вопрос русской духовности: «в чём смысл жизни и в чём правда жизни, как достичь праведности в этом мире?».
5. Смысл жизни
Как жить так, чтобы «быть, чтобы жизнь стала философствованием, а философия была пронизана жизнью»? Автор отмечает: часто в определении смысла жизни содержится «неосознанное стремление снять с себя бремя должного бытийствования». «Принятие смысла жизни есть принятие своего креста»; «всякое истинное суждение увеличивает бремя крестонесения жизни». «Понять — значит оказаться в тяжелейшей ситуации выбора и ответственности за него». Позитивистское мировоззрение отклоняет «последние» вопросы как «некорректные»; современный человек «повергается в растерянность либо цинизм перед предельными вопрошаниями». «Сама жизнь требует принять крестонесение истины». Основное бедствие современного мира — «бегство человека от осмысления жизни, а значит, и от свободы и ответственности». «Осью христианской цивилизации является возрастающее бремя свободы личности». Европейский человек «испугался открывающейся ответственности свободы и предпочёл делегировать её… общественным и религиозным институтам, в обмен на внешний комфорт и внутреннюю упокоенность». Но «готовностью всем пожертвовать во имя свободы духа мы получаем возможность всё приобрести».
Средневековый человек «духовно ориентировался более адекватно, чем современный»; «Средневековье обладало цельным и гармоническим образом всей Вселенной» (арх. Киприан). Современное человечество «инфантильно», ибо «гораздо менее соответствует своим духовным задачам». Наука не способна дать «целостную и универсальную картину жизни»; философия «стремится стать "научной"» в ущерб органичности. Секуляризованная культура «лишена смыслообразующего стержня». Человек ощущает себя «безродной песчинкой, выброшенной на космическую свалку». Научные приборы — «материализованные формулы», измеряющие «параметры самих формул»; научно-техническая цивилизация «не является подтверждением истинности естественных наук». Техника создана в «мнимой точке» пересечения традиций. Современная научная установка — «узкий луч рассудка, направляемый утилитарными потребностями человека». Цивилизация потребления ведёт к «умерщвлению природы и расхищению природных ресурсов»; техногенная цивилизация «толкает человечество к самоистреблению». Шафаревич: «технологическая цивилизация является тупиковой линией развития человечества, ведущей к его гибели». Человечество сложилось в «единую технологическую систему», но «это тело оказалось без души, не имеет общечеловеческой воли и самосознания». Выход — «осознать натуралистически-инструментальную природу научного подхода и отказаться от мировоззренческих претензий науки», что актуализирует «мировоззренческие функции философии и богословия».
6. Христианский ответ на зов Богопознания
«Духовная вертикаль ведёт не в даль пространств, а в глубь души»; познание вселенной невозможно без «принципиального переосмысления человеком самого себя». История требует «метафизических превращений»; дальнейшее движение возможно только через «духовное углубление». Человечество выживет, если «цивилизация станет принципиально иной, не научно-технической». В глубь духа зовёт религия; «высшей синтезирующей формой мировых религий является христианство». Название «Христианская Кафолическая Православная Церковь» означает, что истина «для всех и обо всём»; это «обращённый к христианам призыв Бога». Христианское благовестие даёт «всеобъемлющий ответ на проблемы жизни»; вселенскость истины — в том, чтобы «всё понять, всему отыскать место по отношению к христоцентричному стержню бытия».
«В основе кризиса мирового лежит кризис исторического христианства», которое «не смогло вполне воплотить свои принципы». Спасти мир может «радикальная переоценка идеалов на основе верности фундаментальным христианским ценностям». Решение глобальных проблем зависит от «возрождения христианского сознания»: «человек — не песчинка, затерянная в хаосе вселенной, а вечный богоподобный дух и хозяин мироздания». Частные политические, экономические, социальные средства бесплодны; всё это — «отражение глубинных духовных конфликтов человечества». «Вызов эпохи требует христианского ответа». Человеку нужна «спасительная истина о вселенском назначении и всеобщей ответственности богоподобной личности»: «Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17:21). «Мировоззрение христианского персонализма призвано дать целостную картину мироздания и определить в нём миссию человека».
Автор подчёркивает: «ни от чего не отвернуться, но ничем не искуситься, а на всём запечатлеть образ Божий». Анемія религиозности — от «неумения христиан видеть специфические для эпохи проблемы и нежелания давать религиозный ответ на вызовы времени». Другие религии «нередко более последовательны в воплощении собственных принципов». Христианам «не хватало и не достаёт качеств, которые были явлены Спасителем: великодушия, покаяния, прощения, милосердия и любви, чувства сораспятости всего живущего». «Дух Истины дышит, где хочет» — это не «позитивистский тепловато-хладный индифферентизм». Требуется «пламенное служение Истине, только был бы это пламень любви, а не костров», в сочетании с «терпимостью к свободному ответственному самостоянию личности».
7. Жизнь в Предании
Раздел открывается цитатой прот. Георгия Флоровского: «Наступает, и уже наступило, время открытого спора и тяжбы о душах человеческих… Богословие вновь становится каким-то "общим делом", становится всеобщим и кафолическим призванием… Православие есть не только предание, но и задача». Христианское предание — «опыт истинной жизни», «хранилище духовных ценностей, освещающих путь к Богу». Но охранительная позиция «нередко абсолютизируется», её апологеты «впадают в гордыню единственных обладателей и распорядителей истины», превращая «живительный источник в склад мёртвых формул». Задача христианина — «не изменить духу предания, но и не консервировать его, чтобы в свете предания осмыслить и преобразить жизнь». «Освещение светом истины новых областей человеческого познания и существования и есть жизнь в предании».
Автор признаёт: «в исторических формах» его утверждения выражались «пунктирно»; книга — «личный опыт переживания религиозных истин», а не «общепринятые церковные положения». В церковном сознании России господствует «консервативный и охранительный подход», усугублённый «десятилетиями гонений». Византийское наследие принесло на Русь и «буквалистско-догматический подход». Шмеман: «всё разрешено и заключено в прошлом и что ссылка на это прошлое одна даёт гарантию православия». Но реальная история патристики — «острейшие духовные борения»; отцы «нередко ошибались». «Линия разделения на истину и ложь проходила не между людьми, а по сердцам человеческим». «Еретики» проницательно вносили в предание истины, общепризнанные впоследствии». Булгаков: все они «без различия их церковных судеб — творили одно общее дело, создавая богословие эпохи». «Христианское предание слагается соборно».
Опыт богопознания отцов непревзойдён, «в особенности христология и учение о Святой Троице», но «описания материального космоса… оказываются архаичными». «Эмпирический опыт Святых Отцов был ограничен современной им эпохой». Новое время принесло «невиданные формы зла». Бердяев: новые и вечные факторы — «стремление к свободе, состраданию и творчеству». «Понимание смысла истории и природы мирового зла мы должны предложить сами, в свете предания истолковывая уникальный опыт современности». Ссылка на авторитеты «не есть единственный и достаточный признак православности»; «антикварный» и археологический интерес не должен вытеснять «творческого» подхода. «Мы обязаны обнажить и разоблачить ереси сегодняшние». Арх. Киприан: «Верность свв. отцам не есть рабство и пленение мысли… Сокровищница церковного предания не есть музей и архив отживших древностей». «Призыв назад к отцам является призывом к творческому восстановлению традиции святоотеческого богословствования». Флоровский: «Православие вновь открывается, как побеждающая сила… не только как конец, но как начало, начало подвига и творчества». Мы призваны «сочетать охранительное и творческое отношение к преданию Отцов». Переводы священных текстов «вбирали религиозные достижения эпохи»; в языке отражается «духовная физиономия культуры»; народы вносят в «копилку единой истины» свои достижения «в соборном единении». «Преображённое бытие отбрасывает свет в настоящее»; священную ценность имеют «и еврейский, и греческий, и церковно-славянский, и русский варианты Библии».
8. Благовестие Креста
«Экзистенциальная ситуация эпохи» ставит вопросы, ответить на которые можно «только в свете Боговоплощения, Богораспятия, Боговоскресения, в свете Богочеловечности как смысле бытия». Многие темы богословия разрабатывались «автономно от христологии», будто «не было Голгофы». Отсюда — «рецидивы дохристианского сознания». Например, убеждение, что «ограниченность несовместима с абсолютностью божественной жизни»; но «Абсолют включает в Себя всё — все возможности, в том числе и возможность ограничить Себя». «Полнота, исключающая возможность неполноты — неполна». «Абсолютность Бога в том, что Он свободен от всех отношений и условий, кроме тех, которые Он Сам на Себя налагает». Бог — «Абсолютная Личность», «не застывший покой, а вечная творческая динамика». «Предвечно распят Богочеловек — это есть вечная творческая связь Бога и человека». «Создание мира и человека является результатом некоего изменения в природе Бога»; это тайна, о которой можно мыслить «только апофатически». «Бог-в-Себе есть Личность». Христианское богословие — «богословие Бога личного, Бога, воплотившегося в человеке, Бога распятого, Бога, воскресшего в полноте преображённой плоти». Оно возможно вполне только «под сенью Креста».
Бердяев: «Бог есть сила освобождающая, просветляющая и преображающая, а не карающая… Кара, возмездие и порабощение есть имманентное порождение человеческой тьмы». Бог воплотился в человеке, значит, «душа человека есть сердцевина мироздания». «Крест Христов положен в основание мира, Голгофой Христос дал новое измерение человеку». «Где точка и источник мировой свободы? — На Голгофе! Где человек свободен и могуществен подобно Богу? — Под сенью Креста!» «Сень Креста — прикрывающая, но не для отдохновения, а для битв, открывающая человека миру, но и защищающая в нём». «Сущность всего вскрывается под сенью Креста». «Только богоуподобление делает человека по-настоящему человеком, ответственным соратником Творца». «Обрести память вечности» — залог выживания. «Без разрешения метафизических проблем невозможно дальнейшее существование и в физическом плане жизни». Миссия человека — «всему открыться и со всем встретиться, но, не поддавшись соблазну, на всём запечатлеть образ Истины». Защита от гордыни — «праведное смирение», но не «тотальное самоуничижение», которое «обезличивает». «Смиренно принять зов Божий, но дерзновенно пойти на творческое преображение жизни, возвысившись до богочеловеческого достоинства».
9. Апология трагического оптимизма
«Христианская установка уникально антиномична»: античная религиозность — «трагический пессимизм», индийская — «нетрагичный пессимизм», христианство — «трагический оптимизм». Христианство наделяет человека «наивысшим в бытии достоинством» и предлагает «умалиться до последней степени»; даёт «царственную цель», но путь лежит «через образ раба — во мраке и мучениях». «Христианский Бог — Творец и Властелин мира — явлен в муках Распятия». Понять христианскую истину можно только в «экзистенциальном единстве страдания и блаженства, величия и смирения, земли и неба, смерти и воскресения». Цитата Григория Богослова: «Я образ Божий, и родился сыном срама… Таковы последние мои надежды».
Человечество едино потому, что все люди — «вечные души», объединённые «в вечности, в небесном обращении к Богу и друг к другу». «Всё земное мерить вечным». «Прекратив движение вверх, к Богу, невозможно остаться на достигнутом» (ср. Мф. 12:30). «Чаша благодати протянута Богом каждому и всегда». Мир дорог «не своей данностью, а заданностью», как «арена преображения бытия». «Царство Божие невозможно на земле, ибо Царство Божие не от мира сего». «Бессмысленно надеяться на полное торжество истины и справедливости в пределах этой жизни». «Сама Истина распята в мире, где нам приходится жить». «Ни на что нельзя надеяться в этой жизни сполна. Никому нельзя вверяться целиком — только Богу» (ср. Мк. 10:27). «Ни с кого нельзя спрашивать по высшему счёту, который отпущен только для себя». Долг — «стремиться к истине и справедливости через заблуждения и ошибки, через падения и грехи», вставать после каждого падения и идти. «Окончательно истина откроется, лишь когда здесь всё кончится навсегда».
Образ тёмной комнаты, где слепые люди натыкаются друг на друга, — образ «духовного состояния современного человечества». Мы «обращены друг к другу не вечным своим образом, а застывшей уродливой гримасой либо защитной маской». «Сам Христос смотрит в наши окна-сердца и протягивает руку любви и помощи». Нужно «раскрыть наши души, и свет иных миров сделает жизненное пространство видимым». «Принять жизнь такою, как она есть, но как путь и задачу к достижению того, какой она должна стать». «Скорбь является постоянным земным спутником, ибо означает знание изначального трагизма бытия». «Мы непроницаемы друг для друга здесь. Таков закон мира сего». «Обретём же мы друг друга только на небесах. Но разбить окончательно панцирь отчуждённости нам дано только в том случае, если мы научимся любить здесь на земле». «Земная любовь — отражение любви небесной, а небесная любовь взращивается и открывается через любовь земную». «Нужно довериться любви и идти по жизни, любя наперекор всему». «Только мужество веры снимает оковы с нашего разума, даёт силу воле и делает нас свободными, ответственными хозяевами жизни». «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше» (1 Кор. 13:13). «Любовь и есть вечное в нас — и то, что нами вносится в вечность, и то, чем мы можем что-либо внести в вечность».
________________________________________
Актуальные выводы из текста
1. Критика сциентизма и «цивилизации потребления». Автор показывает, что научное познание не нейтрально: оно определяется «духовной ситуацией эпохи» и «установкой потребления». Актуальный вывод: мировоззренческие претензии науки должны быть ограничены, а философия и богословие — вернуть себе функцию целостного осмысления бытия.
2. Персонализм как альтернатива объективизму и коллективизму. Истина «персоналистична»; личность — не часть системы, а «творческий соратник Бога». Это основание для критики как безличного коллективизма, так и эгоистического индивидуализма.
3. Свобода как бремя и ответственность. «Осью христианской цивилизации является возрастающее бремя свободы личности». Современный человек «испугался ответственности свободы» и делегировал её институтам. Актуальный вывод: без восстановления личной ответственности невозможно решение глобальных проблем.
4. Патриотизм и всечеловечность. «Всечеловечность обретается в конкретной национальной почве». Национальное — «форма прорастания и утверждения личностного». Это аргумент против как национального нигилизма, так и национальной ограниченности.
5. Экологический и антропологический кризис. Техногенная цивилизация «толкает человечество к самоистреблению»; «без разрешения метафизических проблем невозможно дальнейшее существование и в физическом плане жизни». Актуальный вывод: экология и выживание человечества — не только техническая, но и духовная проблема.
6. Жизнь в Предании как творчество. «Верность свв. отцам не есть рабство и пленение мысли». Предание — не музей, а «живой источник». Актуальный вывод: подлинная традиция требует не буквалистского консервирования, а творческого осмысления новых проблем в свете святоотеческого опыта.
7. Христианский ответ на вызов эпохи. «В основе кризиса мирового лежит кризис исторического христианства». Христиане призваны «обнажить и разоблачить ереси сегодняшние» и дать «всеобъемлющий ответ на проблемы жизни». Это программа активного присутствия христианства в культуре, науке, политике и повседневности.
8. Трагический оптимизм как жизненная позиция. «Принять жизнь такою, как она есть, но как путь и задачу к достижению того, какой она должна стать». Это не наивный оптимизм и не отчаянный пессимизм, а мужество видеть трагизм бытия и всё же «довериться любви».
________________________________________
Значение текста
Введение имеет методологическое значение: оно обосновывает персоналистически-экзистенциальный способ философствования, при котором «личный духовный опыт» становится «источником философствования», а «творческая совесть» — «единственным критерием философии». Это альтернатива как позитивистской науке, так и объективистской академической философии.
Мировоззренческое значение — в целостной диагностике современности: кризис науки, техногенной цивилизации, потребительства, утрата смысла жизни рассматриваются как проявления «глубинных духовных конфликтов». Автор предлагает христианский персонализм как основу для «целостной картины мироздания» и определения «миссии человека».
Богословское значение — в программе «творческого восстановления традиции святоотеческого богословствования»: верность отцам не в буквализме, а в «творческом горении», в умении «откликаться христианским ответом на злободневный вопрос». Это обоснование «неопатристики» и русского богословия XX века как «философии XXI века».
Экзистенциально-практическое значение — в апологии «трагического оптимизма»: человек призван «смиренно принять зов Божий, но дерзновенно пойти на творческое преображение жизни». Введение задаёт тон всей книге: это не отвлечённая метафизика, а «дело жизни», «жизненная задача», путь «под сенью Креста».