80 лет книге Повесть о настоящем человеке Бориса П

80 лет первой публикации "Повести о настоящем человеке": Отчего Родина меняет цвет - а люди остаются настоящими
Игорь Вирабов
«Российская газета»

На взгляд изысканно-эстетский, повесть чересчур проста. Но все ее прочли - и книга оказалась оглушающей. Поскольку вся она про то, что нам оставила война в сухом остатке жизни. Без шелухи, про настоящее.


Сегодня, кажется, и не понять: что в ней такого-то? Развернутый рассказ о подвиге. Герой не из компьютерной реальности. Все помнят: летчик Алексей Мересьев (в жизни он Маресьев), стиснув зубы, через не могу, за восемнадцать дней прополз десятки километров до своих - самолет был подбит, подобрали его жители одной новгородской деревни - и после госпиталя, где ему ампутировали обе ступни, сделал невозможное: за штурвалом боевого самолета сражался до победного конца войны.
Повесть заканчивалась тем, что герой в землянке под глухие громы канонады и дремотный шелест леса сел писать своей любимой Ольге. Поточив о подошву конец карандаша.
"Родная моя! - писал он неразборчиво, едва успевая записывать быстро летящую мысль. - Я сегодня сбил трех немцев. Но дело не в этом. Некоторые мои товарищи делают это сейчас почти ежедневно. Я не стал бы тебе об этом хвастать… Родная моя, далекая, любимая! Сегодня я хочу, я имею право сегодня рассказать тебе все, что со мной случилось восемнадцать месяцев назад и что, каюсь, и очень каюсь, я скрывал от тебя. А вот сегодня наконец решил…"
Он сам слетал в Москву, привез в редакцию рукопись - и снова в Нюрнберг. Всю войну прошел, по самому по краю. Но вот именно сейчас и здесь, вечерами после заседаний Нюрнбергского суда, он сел - от первых до последних слов закончил повесть в 19 дней.
А просто к горлу подступило - и не написать не мог. В рекордной ярости.
И вспомнить это нам сегодняшним небесполезно - что с Борисом Полевым случилось в Нюрнберге.
И второе важное - ведь у героя были и предшественники - в повести было сказано про них. И тоже были настоящие. А в сумме судьбы всех этих героев - настоящие - история сложила вдруг такими странными загадками, что нам сегодняшним небесполезно поискать ответы - ну задуматься хотя бы.
Объясню все по порядку.
Как удалось написать книгу за 19 дней
В те дни и месяцы 1945-1946 годов писатель Полевой вел еще свой "нюрнбергский дневник". За годы Великой Отечественной он видел всякое - но Нюрнберг его перевернул. Удивительно: его дневник чуть ли не четверть века не хотели издавать. Наконец в конце шестидесятых вышел книгой под названием "В конце концов". Чего боялись - непонятно. Неполиткорректных чувств? Прямых вопросов и недоумений от происходящего - от странных приговоров и всего происходившего вокруг суда? Гадать не буду - главное, что автор дневника записывал все, что увидел и услышал.
Полевой перебирал и делал выписки из стенограмм - читаешь их, будто сегодняшнюю хронику. Все - оттуда.
Первое, что потрясло его, - обыденность: все подсудимые на вид казались аккуратненькими бюргерами, думавшими о своих семьях, своих детях и своих европейских ценностях. Все они рассказывали и про "русскую угрозу миру", и про то, что вынуждены были думать, как в ответ "разрезать Россию как пирог". Разработали план "обезлюживания" - так и фиксировали стенограммы. Все тут было, стоит заглянуть - про "мир, основанный на правилах", про лживые "сделки", про сатанинские секретные биолаборатории и опыты на людях. Оттуда - выплывает все.
И очень чисто, и во всем порядок. Приезжает Полевой в концлагерь - и ему показывают: здесь вот помещение для тел, а здесь - для голов, отделенных от тел. Тела на мыло, из голов выделывали сувениры для европейских модников.
Министр Риббентроп рассказывал, как торговались: ордена в обмен на, скажем, Трансильванию. Шеф гестапо Кальтенбруннер требовал, чтоб суд считался с его чувствами католика из уважаемой богобоязненной семьи.
Тогда же, в марте 1946 года, британский премьер Черчилль произнес Фултонскую речь с призывом: "Объединяйтесь, чтобы остановить Россию". По лицам подсудимых в Нюрнберге пробежала тень надежды. По городкам, в американских зонах, собирались беглые бандеровцы, мельниковцы, жовтоблакитники - и всем это было известно. Полевой при случае спросил советского Главного обвинителя Романа Руденко: не могут ли преступники уйти вдруг от ответа? Прокурор потер свой лоб и отвечал не для печати: тут возможно всё. Всех гитлеровских финансистов и банкиров, связанных невидимыми узами с заокеанскими коллегами, вдруг оправдали. Геринг, "второй наци" после Гитлера, спокойно отвечал суду: нет, нарушение мирного договора и нападение на СССР - не преступление. Просто ошиблись в расчетах. Недооценили варваров с Востока. "Нет, это не преступление, это - рок".


Вот после Геринга писатель и не выдержал. Рок? Всплывали голоса, из пережитых лет смотрели лица тех, с кем война сводила Полевого. Девятнадцатилетняя харьковчанка Мария, у которой вырезали всю семью, а с ней самой что сделали - ужасно вспоминать. Или еще - безногий летчик… Вот он, Геринг, этот твой "рок", решивший исход войны.
"Вернувшись к себе, рванул окно. Раскрыл папку с бумагой. Сверху лежал лист с заглавием "Повесть о настоящем человеке", написанным несколько месяцев назад… Стал писать. И пошло. Здорово пошло…"
Нюрнбергский дневник Бориса Полевого заканчивался записями уже по возвращении домой. Впервые за пять лет на нем были уже не сапоги, а тапочки домашние. Дети, жена, трамваи за окном - другая жизнь, казалось. И хотелось выкинуть из головы все месяцы нюрнбергского кошмара. "А забывать его нельзя. Нет, нельзя".
Понимал, что - рано, что еще придется вспоминать.
Кто такой Маресьев
В 1947 году "Повесть о настоящем человеке" Бориса Полевого вышла отдельной книгой. Уже с послесловием.
Писатель рассказал, как в августе 1943-го, когда близилась к победному концу часть Курской битвы, Орловская наступательная операция "Кутузов", он вылетел из штаба Брянского фронта в авиационный полк, сбивший за девять дней 47 фашистских самолетов. "Намереваясь написать в "Правду" о подвигах летчиков-гвардейцев".


Вот тогда они с Маресьевым и встретились. Полевой заночевал в его землянке - тут только понял, что у того нет ног. Летчик рассказал, что с ним случилось.
Отец Маресьева, Петр Авдеевич, вернулся с Первой мировой в свою саратовскую деревню и уже дома скончался от ран. Алексею было тогда три года. Мать, Екатерина Никитична, работала уборщицей на деревообрабатывающем заводе и одна воспитывала троих детей. Дальше Алексея ждала рабочая юность, строительство авиазавода, комсомольская путевка в авиашколу, летное училище, первые полеты, боевое крещение в сорок первом под Кривым Рогом, наконец, уже на Новгородчине в 1942-м…
Полевого потрясло мужество Маресьева - обыкновенное такое, не кричащее. Но книга все никак не складывалась.
А теперь, когда главы, напечатанные в "Октябре", стали читать по радио, - их услышал сам герой. Изумился - столько времени прошло. Но припомнил, как в землянке под Орлом рассказывал корреспонденту про себя. Разыскал через редакцию, созвонился и пришел к писателю домой. Обнялись как родные.
Послесловие заканчивалось у Полевого радостно: его герой и после войны не потерялся - женился на любимой девушке, уже появился первый сын… И последней точкой: "Так сама жизнь продолжила эту написанную мною повесть об Алексее Маресьеве - Настоящем Советском Человеке".
Многие годы до конца девяностых Маресьев был депутатом, занимал ответственные должности в общественных организациях - Советском комитете ветеранов войны, Международной федерации борцов Сопротивления нацизму (формально есть такая до сих пор, со штаб-квартирой, как ни удивительно, в Берлине).
18 мая 2001 года в Театре Российской армии должен был состояться торжественный вечер по случаю 85-летия Алексея Маресьева, но за час до начала концерта у него случился инфаркт. Торжественный вечер начался с минуты молчания.
Похоронили летчика-героя на Новодевичьем. Некролог опубликовала даже "Нью-Йорк Таймс".
Но у тех, кто "Повесть о настоящем человеке" читал внимательно, неизбежно мог возникнуть вопрос. Был ли подвиг Маресьева совершенно уникальным - кто-то совершал подобное до него?
А в повести был и ответ.
Кто такие Юрий Гильшер и Александр Прокофьев-Северский
Напомню, что сказано в повести Бориса Полевого. В палате с Мересьевым лежал смертельно раненый полковой комиссар Воробьев. Он умирал, но сам не падал духом и других поддерживал - до последней минуты. Летчику с ампутированными ступнями он напомнил про героя книги Николая Островского "Как закалялась сталь". Но и не только.


Молодому Мересьеву, не знавшему, как дальше жить, медсестра по просьбе комиссара нашла потрепанный журнал - а в нем статья о поручике Карповиче, военном летчике, который в Первую мировую войну бил немцев за штурвалом боевого самолета с ампутированной ступней. На протезе.
Героя повести Бориса Полевого пример поручика Карповича действительно воодушевил. Он встал на протезы - сделал через боль свой первый шаг…
Так кто такой Карпович? Имя вымышленное - но, очевидно, Полевой не мог не знать о прототипах. А они и в самом деле были.
Если искать их по журналам - вот, пожалуйста: в июле 1917 года в еженедельном иллюстрированном приложении к "Русскому слову", в журнале "Искры" номер 28 был опубликован большой портрет двадцатидвухлетнего Юрия Гильшера, летавшего без одной ноги на протезе, здесь же статья о нем и извещение о гибели.
В апреле 1916-го прапорщик участвовал в первом воздушном бою на Юго-Западном фронте. В мае того же года во время совместного полета с прапорщиком Квасниковым их истребитель С-16 оказался поврежден и рухнул с высоты один километр. Квасников погиб, а Гильшеру оторвало стопу левой ноги. В госпитале ногу ампутировали до колена. И что же? Через полгода, в ноябре, Юрий вернулся на фронт на протезе. Принял командование 7-м авиаотрядом.
Седьмого июля 1917-го в неравном воздушном бою с эскадрильей немецких самолетов под Тернополем - когда тройка русских истребителей перехватила эскадрилью из 16 немецких самолетов - Гильшер сбил одну из вражеских машин, но сам геройски погиб. О подвиге его кроме журнала написали в те июльские дни петроградские и московские газеты "Новое время", "Русское слово" и "Русский инвалид".


А в декабре 1917 года (по новому стилю уже в январе 1918-го) газета "Петроградский голос" опубликовала рассказ писателя Александра Куприна "Сашка и Яшка" - еще об одном летчике, мичмане Александре Прокофьеве, служившем в первых частях морской авиации.
Рассказ был жизнерадостный и грустный. Герой его Сашка смеялся и пел под гитару веселые стишки. Свои собственные, на мотив "Маргариты". "А Прокофьев о ноге не тужит, / С деревяшкой родине послужит...".
Нет, он не погиб. Что с ним случилось? Ему, как и Гильшеру, был 21 год, когда он лишился ноги. В июле 1915-го при возвращении из боевого вылета его гидросамолет подорвался на собственной бомбе. Тяжелораненного мичмана подобрал русский эсминец…
У Куприна: "Мичману Прокофьеву сделали искусственную ногу. В долгие дни, пока он к ней приучался, все его мысли и разговоры (а вероятно, и сны и молитвы) были сплошь полны тревожным вопросом: сможет ли он послужить родине с деревяшкой или не сможет? Оказалось, смог".
Только судьба его закрутилась неожиданней. Им, говорят, заинтересовался император: надо же, и правда без ноги. Ну, говорит, летай. Весной 1916-го лейтенанта Прокофьева зачислили морским лётчиком 3-й авиационной станции Авиационного отдела службы связи Балтийского флота. В августе во время боевого вылета был ранен. В начале октября 1917-го, уже при Временном правительстве, у его самолета в бою отказал мотор - пришлось садиться в немецком тылу. Самолет он сжег, 30 верст на своем протезе правдами и неправдами пробирался к своим.


За пару недель до новой перемены власти Прокофьев "за отличие в делах против неприятеля" произведён в старшие лейтенанты. А потом… Новую власть он категорически не принял, но и участвовать в братоубийстве гражданской войны не пожелал. В начале 1918-го, добравшись до Владивостока, под предлогом болезни выехал в Америку. Поначалу прибился к старому российскому посольству в Вашингтоне. Потом американский генерал Митчелл, занимавшийся развитием бомбардировочной авиации, устроил его консультантом при Военном министерстве. И теперь он стал зваться Прокофьевым-Северским.
Потом он занялся конструированием своих самолетов. Но в мире бизнеса он плыл - у него "отжали" фирму, облапошили, подозревали даже, было дело, в тайном сговоре с красным конструктором Туполевым. В конце концов вручили орден за заслуги перед авиацией вообще, пожали руку - и отбили всякую охоту заниматься самолетами.
Остался там, за океаном, министерским консультантом, писал книжки. По его бестселлеру "Воздушная мощь - ключ к победе" Дисней снял в 1942 году фильм-плакат, одобренный Рузвельтом. Так сложилась жизнь. В 1974 году безногий летчик Прокофьев-Северский был похоронен на кладбище Вудлон в Нью-Йорке.
А за год до этого вышел в свет роман Валентина Пикуля "Моонзунд", в котором тоже эпизод о Прокофьеве-Северском. Как он когда-то выбирался, отстреливаясь от немцев, из-за линии фронта на протезе. Как попал к своим и сразу, не переводя дыхания, помчался - "с ревельского аэродрома Прокофьев-Северский пригнал новый самолет, а утром его видели снова - прикрывающим своих над полыхавшим Моонзундом..."
И в конце абзаца у писателя стоял вопрос - опять, по сути, все про тех же настоящих.
"Ну, разве можно таких людей победить?"
Что связывает родину и настоящих
К чему этот вопрос - если, казалось бы, по судьбам всех героев молнией прошлась такая странность.
Вот Александр Прокофьев-Северский. Накануне Второй мировой войны он предупреждал - о нависшей над миром фашистской угрозе. Что для меня важней всего - он, летчик, потерявший ногу за прежнюю Россию, ни разу не служил молебнов Гитлеру, пошедшему войной на Россию новую. А среди белоэмигрантов, почитаемых теперь особенно, таких ведь оказалось множество. И объясняли многие свои молебны просто: если этот черт поможет перебить всю нынешнюю, неприятную им родину, - то это шанс вернуть им прежнюю, понятную для них.
Вот летчик Гильшер потерял когда-то ногу и погиб. Вот безногий летчик Прокофьев-Северский сражался за родину белую - а ведь она вдруг стала красной. Той их родины не стало, все белое списали в прошлое.
Неужели же выходит - жертвовали жизнью и здоровьем зря?
Вот безногий летчик Маресьев сражался за родину красную - а в девяностые не стало и ее. И летчика, и его подвиг - нет, не забывали, просто отодвинули куда-то в тень. Он же, как в повести написано, был "настоящий советский человек"? А мы решили возвращаться к белой родине - и вычеркнуть, и вытоптать теперь все красное.
Неужели же опять - выходит, снова подвиг оказался зря, напрасным?
Родины-то вроде нету. Или есть?
По сторонам посмотришь в наши дни - по-прежнему немного признаков того, что белые и красные поймут друг друга, примут наконец. Среди одних, среди других - увы, крикливые слышнее честных.
И ведь у них, безногих летчиков, уже не спросишь: зря или не зря.
Хотя вот их ответ, мне кажется, понятен. Их ответ - их честная безногая судьба. Их протезы - артефакт нашей истории, который посильнее партий, денежных мешков, интриг, учений, сделок. Белая Россия или красная - но общая на всех, и выживет всегда, пока в ней люди - настоящие.
Ведь настоящие-то Родину свою не потеряют. Важнее, чтобы Родина не потеряла их.