В средних классах, вне учёбы. 80-e

В этом и других текстах серии, в целях максимального правдоподобия буду стараться помещать вот в такие скобки (_ свои нынешние интерпретации: что я думаю теперь. _)

(_ Светоч ГБО, Лев Натанович Щаранский учит, что тоталитарные режимы угнетают свободных людей. Вот и у нас было так же. _) Построили в нашем микрорайоне много домов и переселили людей туда, в квартиры с лоджиями и всеми удобствами. А у них были дети, и не как при свободе, а по два ребёнка на фертильную женщину. И эти дети пошли в школу. В результате, классы оказались переполнены. В моём было сорок человек, а всего три параллельных класса. Конечно, вести занятия было тяжело, да и учиться в таких условиях тоже.

В советских классах предполагалась некая организация детей, чтобы облегчить их обучение и воспитание. Во главе класса стояла староста (как правило, девочка без вредных привычек). Но параллельно существовала пионерская «вертикаль власти»: председатель совета отряда, командиры звеньев. Иногда устраивали пионерские собрания и классные часы, я ничего оттуда не запомнил. На мой взгляд, всё это мало помогало заявленным целям (коммунистическое воспитание, поддержание дисциплины, помощь отстающим в учёбе). Учителя либо клали на дисциплину и порядок, как наша математичка, либо ругались на детей, как наша учительница русского, используя профессиональные навыки и выражения типа «гад ползучий», «лень перемётная». Она даже и матом ругалась, хотя всего несколько раз за всё наше с ней время. Были и промежуточные варианты, как физичка или англичанка. Эти порядок поддерживали, но без таких выражений.

Параллельно с ученической структурой действовал родительский комитет. Он занимался организацией всяких мероприятий, как поездки в музеи, театры, а также собирал деньги на подарки учителям. Причём делалось это через детей: ребёнок ответственной за сбор мамаши говорил другим детям, что надо сдать рубль, те просили у родителей и передавали. А ещё в то время был журнал «Семья и школа». Там писали, что деньги на подарки учителям собирать нельзя. И моя подруга детства (та самая, что в детском саду утирала мне слёзы) это прочитала и рассказала мне. Но классная руководительница процесс покупки своего подарка держала под контролем. Родители обнаружили, что училка начала меня чморить, посадила с главным двоечником, начала ставить двойки и тройки. А потом женщина из родительского комитета сказала матери, что мы до сих пор не сдали деньги. Родители провели расследование, дали денег и отобрали у подруги «Семью и школу».

Но была и светлая сторона в деятельности родительского комитета: организация всяких поездок. Моя мать любила театры и художественные музеи. Её по работе часто направляли в Москву, в патентную библиотеку, и попутно она ходила в театры и музеи, договаривалась с администратором, и уже собирали деньги на спектакль или экскурсию. А у кого-то из одноклассников отец был на заводе каким-то начальником, он за счёт завода устраивал нам бесплатный заводской автобус в Москву. Мы неоднократно посещали Политехнический музей, Пушкинский музей, Третьяковскую галерею, Малый театр, Ленком, ещё какие-то, я их не запомнил, поскольку мне они надоели. И, к несчастью, надоело это не только мне, нашей классной руководительнице тоже. И нет бы ей, заразе такой, сказать прямо: «я устала, организуйте это сами». Она, в традиционной манере начала давить через меня: двойками, тройками, записями в дневнике. Мне это было безразлично — ведь есть самолёты, фантастика, научпоп. Но мать обеспокоилась, хотя долго не могла понять, в чём дело. Выручила физичка (она дружила с матерью), и сказала, что наша училка прямым текстом в учительской жалуется на поездки по театрам. После этого ограничительные меры были приняты.

Иногда были и другие поездки, например, к месту гибели Гагарина. Автобус был бесплатным, приехали к памятнику, нас построили, сказали какие-то речи, а потом мы уехали.

Где-то в середине средних классов нам стали устраивать «огоньки», а потом дискотеки. «Огонёк» — это такая посиделка с чаем, на него ещё надо было скидываться. Но, стоило мне отойти от своей чашки на минуту, кто-то накидал туда фантиков. Наверно, именно тогда я понял абсурдность школьной социализации: собрали 40 случайных детей одного возраста в одном месте, у них нет ничего общего, кроме общего принуждения. С тех пор я предпочитал социализироваться в более подходящих местах, где у детей есть хотя бы какие-то общие интересы. На школьных дискотеках тоже ни разу не был, потому что считал танцы ещё более нелепым занятием, чем принудительное пение.

Были ещё школьные мероприятия до уроков. Одно из них называлось «дежурство». Нужно было целую неделю, когда наш класс «дежурил», приходить в школу минут за 20 до занятий и торчать в коридорах группами по два-три человека, у каждого было своё место. На переменах тоже мы должны были там торчать. До сих пор не понимаю, зачем это устраивали. Нам объясняли, что мы следим за порядком, но всякому было понятно, что ни за чем мы не следим, просто разговариваем о своих делах.

Ну и конечно же, сбор макулатуры. Отец собирал её, сдавал в пункте приёма вторсырья и получал талоны на редкие книги. Поэтому школьный сбор макулатуры был чем-то вроде благотворительности, но килограммовую пачку газет мне всегда давали.