крайне непостоянная...

Он любил повторять, что истина — дама крайне непостоянная. И в этом была своя правда. Она смотрела то прямо, непринуждённо улыбаясь, то косила взглядом куда-то в сторону. Старалась найти лазейку, чтобы в любой момент ускользнуть. Сегодня она казалась умницей: говорила твёрдо и по существу, почти убеждая в своей правоте. А завтра разбивала окно, дразнилась и убегала, оставляя после себя сквозняк и осколки. И тогда любая определённость рассыпалась, словно эти самые осколки. Истина становилась до смешного относительной.

Он помнил времена, когда она выглядела сытой и загорелой, провозглашая свой абсолют! И он наивно полагал, что это надолго. Лето продлится вечно, а все долги можно будет списать. Тогда казалось, что мир устроен просто: там, где чёрное, рядом обязательно будет белое. Контраст, ясность, чёткие линии. Но потом выяснилось, что эти линии легко стираются, а контрасты смазываются в серую муть. И когда пришло время платить по счетам, истина оказалась продана с молотка. Так... буднично, без всякого пафоса. Просто как вещь, которую выставили на торги, потому что за неё уже никто не хотел держаться.

Ложь с предательством тем временем шмыгали проходными дворами. Влетали в открытые форточки. Исчезали чёрными ходами. Так тихо, незаметно, подменяя старые истины на новые — субъективные. Они появлялись с важным видом. Всем казалось, что истины несли откровение. А на поверку: учили произносить галиматью так, словно это была высшая мудрость. Многие вдруг ощутили себя партизанами в родном краю. Стояли на страже чего-то «настоящего», хотя и пролетели, поверив в слова пустых горлопанов...

Раньше... А что раньше? Штопали шёлком — старались сгладить углы, прикрыть прорехи изящными стежками. А теперь брали суровые нитки: грубые, надёжные, не для красоты, а чтобы только держало. Все мнили себя значительными. Ну, вроде поэтов или пророков... А что в итоге? Оказывались просто шнурами. Ну, теми, кто стягивает, фиксирует, не даёт развалиться. При этом сами по себе не являясь ни смыслом, ни украшением.

Спустя время он понял: не надо ему ни суши, ни гамбургеров, ни чаши с отравою. Пусть принесут кутью. Совсем постную, горьковатую. Ту, что едят по памятным дням. В ней нет  обещания сытого счастья. Была лишь память, была связь с чем-то большим, чем он сам.

Истина всё ещё дразнилась. Меняла маски. Но теперь он смотрел на неё спокойнее. Пусть она будет пьяной к вечеру. Он уже не пытался её приручить. Пусть матерится и бьёт стёкла — он просто отодвинет осколки в сторону и пойдёт дальше. Но она должна стать объективной. Потому что главное не в том, какая она сегодня, а в том, хватит ли у него сил не потерять себя.

А когда за окном окончательно стемнело, он тихо сказал в пустоту комнаты: «Ладно. Пусть будет так. Только не надо мне больше никаких красивых лозунгов и обещаний. Просто дай дожить до утра». И в этот момент ему показалось, что истина, там, в темноте... чуть заметно кивнула ему— будто услышала...

                октябрь 26г)"