История с прозвищем

 История с прозвищем. Черномор.

  Несмотря на свой молодой возраст, двадцать семь лет, стройную красивую фигурку и миловидное личико лисички, наша филологиня была ещё той занудой: дотошной и требовательной, и полностью оправдывала своё имя Изольда — изо льда, — вознося до небес свои предметы — русский язык и литературу. Спрашивала она очень строго и никому не давала поблажки.
На её уроках мы сидели тихо, как мышки, потому что знали — с ней шутить опасно. Обычно таким перфекционизмом и суровостью отличались математички.
Она обожала вызывать меня к доске, всякий раз ожидая услышать из моих уст что-нибудь необычно умное, хотя я ничем не отличался от других.
Некоторые из моих однокашников даже подшучивали, будто бы Изольда Павловна в меня влюблена.
Смиряясь с тяжкой школьной судьбой, я выходил к доске, с надеждой глядя на девчонок-отличниц в поиске подсказок, но эти мымры, не скрывая, злорадствовали, что я снова «не готов». Некоторые из них хитро улыбались и подсказывали какую-нибудь чушь, и «неуд» был опять обеспечен.
 Одни, мстили за беспечное отношение к учёбе, а другие считали меня «аморально-сексуальным, разлагающимся элементом» - так назвала меня староста класса, Лариска Котикова, разбирая моё хулиганское поведение на классном собрании.
Честно признаюсь, я балдел от того, как меня боялись «недотроги» — это заводило, и я не упускал случая зажать их где-нибудь в укромном уголочке. Зато потом они бросали на меня украдкой влюблённые взгляды, и краснели, если я им многозначительно подмигивал. 
  Изольда Павловна меня постоянно оставляла после уроков на дополнительные занятия, читая нотации о пользе литературы, поэтому я был уверен на все сто процентов, что, она возненавидела меня сразу, как только стала нашей классной руководительницей – казалось, что Изольда спит и видит, как я поступил на филологический, а потому она мучала меня с особым энтузиазмом и изощрением.

 Прозвище "Черномор" прилипло ко мне в один из погожих деньков мая, когда всё вокруг расцветает, и весна полным ходом шествует по земле, пробуждая желание влюбляться, собираться вечерами компанией с песнями у костра и пленять девчонок своей виртуозной игрой на гитаре. Когда уже почти лето, а ты сидишь на этих нудных уроках, и авралом вспоминаешь всё, что проходили когда-то, ну, если вспомнить не удаётся, то зубришь – приближались выпускные экзамены.
В тот чудесный день, это был последний урок – урок литературы - мы повторяли творчество Пушкина, и я очень надеялся, что меня не спросят, хотя очень его любил.

 Тщательно укрываясь от Изольды за спинами впереди сидящих пацанов, я залёг на парте, словно в окопе, напряжённо наблюдая за ней.
 Горюнова, сидела за учительским столом, и взглядом скользила по притихшим одноклассникам в поисках «жертвы». Я время от времени поглядывал на наручные часы в ожидании окончания урока, и умолял высшие силы, чтобы меня пронесло. Филологиня уже была настроена вызвать Вадика Литвинова, который вместе с Костей Арсеньевым, не замечая её пристального внимания, в наглую гонял по парте кусочек ластика. Но в этот момент Бережной не вовремя улыбнулся, обнажив свои жемчуга до дёсен, и толкнул меня в бок, когда Арсеньев «забил очередной гол» Вадику. Я от неожиданности ойкнул, и приподнялся, чтобы посмотреть, что там случилось, и был немедленно обнаружен Горюновой.

- Щука, нам сейчас прочтёт стихотворение «У Лукоморья…», а Литвинов с Арсеньевым! – громко выделила она их фамилии голосом, - его внимательно послушают.
- Ну, Чешир! – Показав кулак Бережному, я поднялся из-за парты и покорно поплёлся к доске.
Джон один из нашей неразлучной банды, учился на «четыре» и «пять», и никто никогда ему не ставил «неуд», потому что его улыбочка была и остаётся по сей день мощным оружием во всём, даже с нами. Иной раз очень хотелось «посчитать» ему зубы, чтобы он не улыбался, когда не следует.

 Помню, как с лёгкостью и без запинки я дочитал до слов: «…там лес и дол видений полны, там на заре прихлынут волны…», а дальше забыл. Я начал усиленно шевелить
мозгами, и в голове неожиданно возник образ богатырей, и я с умным видом, как ни в чём небывало, добавив своё особое выражение и артистизм, продолжил сочинять на ходу, припоминая смысл:
« …и море вдруг поднимет вой, и хлынет на берег пустой, и разбежится в шумном беге. И в миг появятся на бреге в златой броне, как жар горя, все тридцать три богатыря! Они красавцы молодые и великаны удалые и все равны, как на подбор, а с ними дядька Черномор…». При финальных словах я, с умным видом, приложил ладонь к груди.
По классу прокатился несмелый смешок. Все замерли в ожидании вердикта Изольды Павловны.
 Она приспустила на нос свои полу затемнённые круглые окуляры, и смерила меня взглядом врача психиатра, явно засомневавшись в моей нормальности.
Играя озорным взглядом и еле сдерживая улыбку, я опустил голову, поразившись самому себе в стихоплётстве.
- На этот раз, я не стану ставить тебе «двойку», Щука, - снисходительным тоном произнесла она, наконец-то прервав затянувшуюся паузу.
 Я засиял от радости, вздохнув с облегчением. "Пронесло", - мелькнуло у меня в голове.
– Я поставлю тебе «единицу».
Недовольный ропот одноклассников, заставил её на секунду задуматься. Она обвела всех недвусмысленным взглядом.
– Я с радостью исправлю тебе оценку, если ты начнёшь уважать мой предмет, Евгений… с твоим-то музыкальным и поэтическим талантом, он тебе пригодится, как нельзя кстати! – назидательно заметила она.
 Я вытянул шею, заглядывая через плечо Горюновой и неотрывно следя за её рукой, которой она с усердием дважды обвела жирный «кол» в журнале. Надежда на пощаду не оправдалась, и моё веселье тут же испарилось.
- За что-о, Изольда Павловна?! – обиженно протянул я, и услышал громкое многозначительное «гы-гы», Боцмана, который вместе с Арсеньевым, занимал «камчатку» первого ряда у огромных окон.
- И, всё-таки, это несправедливо! Женька же так старался! – обрадовавшись, что прозвенел звонок с урока смело заступился за меня Вадик.
 Её строгий взгляд тут же метнулся к нему.
- Литвинов, куда ты собрался? Звонок для учителя и для тех, кто хорошо учится, так что, все могут быть свободны, а ты прочтёшь мне «У Лукоморья», которое знает каждый школьник младших классов! – твёрдо заявила она, и поднявшись из-за учительского стола, в изумлении всплеснула руками. – Это же надо, так исковеркать великого поэта всех времён и народов! Позор, Черномор! – пристыдила она меня в рифму, и класс покатился со смеху, рассмешив на этот раз и Горюнову.
С унылым видом, я вернулся за свою парту – последнюю во втором ряду. Бережной, встретил меня своей радостной, широкой улыбкой во все зубы, которую он привык безвозмездно раздаривать налево и направо, и которая привлекала всеобщее внимание не только девчонок, но и учителей, не позволяя нам оставаться незамеченными – в такие моменты, он напоминал мне Чеширского кота из сказки «Алиса в стране чудес».
 - Да, не печалься, Черномор, - весело похлопал он меня по плечу поднимаясь с места, - подумаешь, «единица»! Напиши ты ей, наконец-то, романтический стишок, она и отстанет, - шёпотом посоветовал он, - делов-то!

С тех пор я и остался «Черномором» с лёгкой подачи филологини, а Джон от меня схлопотал прозвище, Чешир. И это так понравилось друзьям, что я стал забывать наши настоящие имена.


Рецензии