Дорога в рай Глава 3
Пролежал долго, не знаю сколько, время не умеет останавливаться. И мне надо идти. Встал, пошел обратно, зашел за Борькой. Он все еще сидел, ждал меня. Я подошел, сел рядом на бревно, оно одиноко лежало на пустыре, странным образом сохранилось от давно вывезенных стен. Забытое, но крепкое.
- Все что осталось, - погладил Борька свое бревно. - Это был третий дом, который построил здесь, на Урале, мой отец. Вернее дом второй. Первым жильем была землянка, а первый дом недалеко отсюда, на сорок пятом квартале. Он назывался Перерождением.
- Я думал квартал был один, наш.
- Нет, не один, много их, поселков в округе, начиналось с номера. Если выживали, им давали названия, наш выжил и умирал уже Боровым. А про сорок пятый я, как и ты, не знал, отец рассказал. Не был там никогда, родился здесь, вон там, там была спальня родителей, - он рукой показал на угол в прямоугольнике периметра лиственных свай фундамента.
- Не первый, за три года до меня родилась сестра, седьмой ребенок в семье. А я был уже восьмой и последний, самый младший. Дорога в город тогда была одна, железная. Попасть в Серов можно было только раз в сутки, если уехать на утренней теплушке. Поэтому здесь меня и встретил наш, насквозь прокуренный, с коричневыми от табака усами, фельдшер. Аборигены мы с сестрой, не так уж и много нас в поселке, аборигенов. В основном пришельцы, ты ведь тоже из их числа.
- Не надо, не отодвигай, для меня тут все родное. А фельдшера, кажется, я знаю.
- Навряд ли, он уехал, когда здесь тебя еще не было. Помню его, уважаемый человек был в поселке. Из своих. Отец о нем тепло отзывался, знал, как он у нас оказался. Воевал на Северном флоте, на корабле ходил в гуманитарном конвое. Корабль и топили и бомбили, но он выжил, и фельдшер тоже выжил. После победы уже, на стоянке, в Мурманске, молодой, только что прибывший офицер, выгонял на вахту больного матроса, считал, что тот симулирует. Николай Петрович, так его звали, остановил офицера матом, может на это бы и закрыли глаза, но еще и оттолкнул. Получил пять лет, отбыл где то здесь рядом, в Сосьвинских лагерях, потом к нам, на поселение. У нас, на радость всем, стал тогда первым и единственным медиком. Лечил все и всех, даже зубы рвал тем, кому было совсем невмоготу. Я его запомнил не потому, как он лечил, плавал он здорово. Помнишь наш пруд на Куликовской речке? Черная вода в пруду, дальше, в лесу, за поселком, вода постепенно светлела, очищаясь в песке русла, а в пруду была черной. Она и не могла быть иной у самого истока, на окраине болота. Только тогда нам было все равно какого она цвета, главное, что она есть. Были дни, когда мы проводили на пруду весь день, с утра до вечера. Сидели в воде, плавали до гусиной кожи, потом грелись у костра на берегу и снова плавали. Называлось, что плавали, барахтались. Плавать в поселке умел только наш фельдшер. Он приходил вечером, в конце жаркого дня. Аккуратно складывал брюки на сандалии, на них клал свою выцветшую синюю рубашку, другой на нем никогда не бывало, потом отстегивал подтяжки вместе с носками, оставался в длинных черных трусах до колен. Помню, мне и было лет пять, а все в подробностях, потому что мы, пацаны, сидели цепочкой вдоль берега, ждали, как он поплывет. А он подходил к воде, стоял некоторое время, подняв голову к верху, наверное , в синеве неба видел отражение моря, а потом прыгал вперед, вытянув худое белое тело. Сначала много раз переплывал пруд туда и обратно вразмашку, плавал так может целый час, а потом ложился на спину и плавал на спине. Его руки мелькали, как спицы мельничного колеса в воде плотины, и это приводило нас в восторг. Толкали друг друга в бок и говорили только одно слово: - Моряк! - В нем была гордость не только за нашего фельдшера, но за весь флот страны. С ним приходила жена, сначала она спокойно сидела, смотрела на мужа, а потом, когда уставала ждать, начинала ходить вдоль берега и выкрикивать:
- Хватит, Коля! Выходи! Утонешь!
А ему было хорошо, он был счастлив и весело кричал в ответ:
- Не бойся, Мария! Не утону! Говно не тонет!
Потом они уехали, говорили, что на родину.
Я заулыбался:
- Вот и спорь с утверждением «мир тесен». Да мы с тобой почти родственники. Дядя Коля, это муж сестры моего отца, Марии. Здесь я его не застал, но картинку, нарисованную тобой видел, и диалог был точно таким, слово в слово. Там, в Поволжье, мы там жили, пока не переехали сюда. Тетя Мария ждала его всю войну, а потом, когда его увезли на Урал валить лес, приехала и жила рядом с зоной. А уж потом они вместе поселились здесь, на двадцатом.
- Все мы в какой-то мере родственники. Ты в детстве понимал, что мы жили в гнезде преступников, раскулаченных, высланных, интернированных и других вредных обществу элементов?
- Ты, тогда не ведомыми мне словами, не сори. Мы с тобой жили в самом светлом, в самом счастливом месте на земле. Нас много таких было, счастливчиков!
- Поднимаю руки! Сдаюсь! Конечно, ты прав. Не найду ни одного аргумента, чтобы возразить. Да и искать не буду. Зачем? Пойдем. Вищневский ждет, картошка остывает, водка греется.
Вовка рад гостям. Картошки накопал, почистил отварил, поджарил на большой чугунной сковородке, обильно посыпав зеленым луком. На столе тоже лук с недавно оформившимися головками и маленькие пупырчатые огурцы из теплицы. Мы тоже не с пустыми руками, выложили то, что привезли, сало, копченое мясо, консервы, стола мало. Вовка по-хозяйски разлил водку в граненые стаканы:
- Как положено, мужики. Первый стакан традиционный. За поселок за наш, чтоб жил, как можно дольше. Здесь мы, в нас и живет.
Встали, звякнули стаканами, выпили. Потянулись к луку, обмакнув его в соль, и горячую картошку тоже руками. Вкусно, разве может быть так вкусно в ресторанах, и зачем только придумал кто-то вилки. Нет с ними естественного вкуса.
- Хороша! - сказал Борька. Это он про водку. - Лед у тебя откуда?
- Из погреба, с зимы закладываю, холодильник летом.
- Молодец. А насчет поселка, от тебя зависит. Пока ты есть, есть нам к кому приехать и вот так сесть, посидеть по домашнему, будет жить поселок.
- Да, брось ты, Борька. Когда нет здесь тебя, ты обо мне вспоминаешь? Нет, конечно, и не дома, а тех с кем по улице бегал, в школу ходил, родителей своих. Людей вспоминаешь, живых. Даже если и нет кого, в памяти нашей они живые. Не станет меня, домов не будет, память будет. Вот, когда последнего из тех кто здесь жил не станет, вот тогда и наступит конец нашего Двадцатого.
- Наливай, - кивнул Борис Вовке.
- А мы здесь зачем? Крест поклонный поставим, удлиним память, лет сто он простоит. У меня мысль о нем несколько лет бродила, но так, придет и уйдет. А вы молодцы, решили и взялись, - сказал я Борису.
- В прошлом году Танька Рагозина в нашей группе в «Одноклассниках» взяла и объявила сбор бывших «Дадцатчиков» в Серове и дату объявила. Молодец, сделала то, чего все ждали. Человек тридцать нас собралось у Дворца металлургов. Почти со всей страны слетелись, Надя Бессараб, та даже из Киева. Поднялись вверх по улице, там новый храм выстроен. Зашли во внутрь, красиво там, да и сам храм хорош, молодцы горожане, постарались. Поставили свечи в память о поселке, о родных, что здесь остались, помолились. Вечером посидели в кафе, повспоминали, и посмеялись и поплакали, а наутро сюда двинулись на машинах. Остановились у кладбища, разошлись посидели у могил отцов, матерей, друзей, вышли на развилку к Ивановску, пасмурные все. Стоим, молчим, прежде чем в поселок пойти. Тут у меня и вырвалось:
- Друзья! А давайте поставим здесь Крест Поклонный в память о поселке. Будет где приостановиться, перекреститься, помолиться.
Никто слова в ответ не сказал, только руки все вверх взметнули, проголосовали, как на пионерском собрании.
Книгу хочу написать, еще вариант долгой памяти. Уже начал. Окунулся и сам поразился. Люди здесь были намешаны, как в Вавилоне. Отовсюду собрались, вернее собрали их, множество языков и невероятных судеб. Редко счастливых, почти у всех изломанных и исковерканных. Хотя, если спросить, может они и не согласились бы. Счастье у каждого в своем. Спросить бы, только нет никого из них, кто начинал и нас оставил. Понравилось мне, как один священник сказал о том времени:
- Не было тогда церквей, а нравственное православие в людях было.
А знаете, что до пятьдесят четвертого года ни у кого из местных жителей не было паспортов и права выезда?
- Откуда? Меня родители привезли гораздо позднее, и у меня совсем другие впечатления, - сказал я. - Хорошо помню. Мне тогда показалось, что в рай привезли. До этого слышал, что есть такой продукт - колбаса, в басне Маршака читал. Но не разу не видел и не знал, как выглядит, а здесь ее в магазине каждому продавали. И сахар тоже, там, где мы жили, его редко продавали, а здесь всегда любой, хоть кусковой, хоть рассыпчатый.
- Рай! - одновременно улыбнулись Борис и Вовка.
- А ведь хорошо сказал! Давайте, ребята. За Рай! - Борис поднялся.
И мы тоже встали, снова сдвинули стаканы. Потом как-то ненадолго замолчали. Туда ушли, в сухое летнее детство. Улицы в звонкой пустоте перегретого дня. Бесконечное голубое небо и впереди бесконечная жизнь.
Когда вернулись обратно, спросил:
- Вовка, а Серега почему? Редкое, для собаки, имя.
- Какая собака, Сашок? Выглядит собакой, а так, друг мой. Живем вместе, делим все пополам, говорим. Это летом он на улице, воздух, ветер любит, а зимой здесь, со мной. Умный он, много о жизни знает. А потом еще, друг у меня был, знаете вы его, Серега Еременко. Учились вместе, жили рядом. Отец у него пастухом был.
- Как не помнить! Он с моим братом тоже в друзьях ходил, - Те еще друганы! Усердием отличались, почти в каждом классе на два года задерживались. И отца его помню, полицаем оказался. Лет двадцать или больше после войны прошло, как его у нас нашли. Но поздно было. Милиционер наш, Копейкин, запретил на его могиле обелиск ставить, рассказал, как он на Украине людей расстреливал, Родину предал, - с неприязнью сказал я. Не к Сереге она была, к отцу его, но получилось, как вроде и к нему.
- Сын за отца не отвечает. Разве знал Серега об этом? Навряд ли рассказывал ему отец о том, что творил вместо вечерней сказки перед сном. Отец Родину предал, а он из Афгани с орденом вернулся. Единственный из наших, из тех, кто там побывал. За Родину. А в дружбе был, как стена. Вот и назвал пса его именем. Друзья мы Серегой и хлеб и мысли делим.
- Настала пора помянуть его. Всех, кто здесь навсегда остался, давайте помянем, - предложил Борис.
Выпили молча, молча закусили. Вовка как-то быстро опьянел, и еще больше погрустнел. Жалко ему себя стало, признак детства, мужики себя жалеть не умеют. Да нет, какой уж пацан, просто привык перебирать свою жизнь в глухом одиночестве. И сейчас, то ли с нами делился, то ли сам себе рассказывал:
- Два раза женился, и ведь любил обеих. Обе украсили голову мою рогами ветвистыми, обе не о чем не сказав, отбыли из поселка в неизвестном направлении. Говорили друзья, чтобы не женился на вербованных, не умел я слышать. Кто кого слышит, когда любовь? Утешал себя оба раза, радовался, что детей не завел. Тогда радовался, теперь померкла радость та. Жалею. Даже, если бы и не от меня они были, отдал бы им свою душу. Любил бы, как мог, сколько мог. Сейчас некого. Пустая жизнь без любви, мужики. Мужик не умеет без нее, надо ему делиться с кем-нибудь своим сердцем. Хорошо Серега есть, его люблю. Боюсь только, старый он уже. Мне бы с ним вместе. Хорошо бы. Как там буду, один? Только сдается мне, что пути у нас там разные, он живет правильно, ему прямая дорога в рай, а я правильно жить никогда не умел. Да и не бывает так, чтобы здесь в раю, как вот, Сашка, ты говоришь, и там снова. Детство часто вспоминаю, не могу с тобой не согласиться, полет в счастье с утра и до утра. Вы тоже, поэтому и приехали.
Вовка устало опустил голову. Видно было, что хочется побыть одному, отвык от общения. Возьмет встанет, и уйдет. Помнил я того, школьного Вовку, всегда шального, не спокойного и с какой-то непонятно виноватой улыбкой на лице. Вернуть его надо, пока не ушел.
- Странно у тебя с женщинами. Мы с тобой в одном классе были, помню, как в седьмом ты бегал по коридору за Валькой Кузиной и пытался незаметно дотронуться до ее груди. Валька уже созрела, она и сама была полноватой, и грудь у не уже была третьего размера. Мне казалось ей нравятся эти нелепые, детские наскоки, прикоснулся и тут же отдернул руку. Она смеялась и не жестко махала на тебя рукой.
Вовка вдруг покраснел. Как-то неожиданно это выглядело на его далеко не молодом обветренном лице. Оно, наверное, и на морозе уже лет сто не краснело, а тут вдруг.
- Видно было? Мне казалось, что не видит ни кто. Ничего не мог с собой поделать, невероятная, неодолимая сила. Я тогда, как раз еще не созрел, сейчас понимаю, но при виде ее руки сами тянулись погрузиться в эту округлую мягкость, и сам при этом становился томно мягким. И так хорошо было в этом состоянии вечером. Прежде чем заснуть, снова был там, и в этом, никак не подтверждающемся физическими рефлексами томлении тепло засыпал. Потом, летом, мы с ней не пересекались, а осенью, когда вернулись в школу, с рефлексами у меня уже было все в порядке. Увидел Вальку у раздевалки, и никого нет рядом. Конечно, я к ней, руки все помнили и сами пошли вперед. Она вдруг с разворота так залепила мне по щеке, искры из глаз, еле на ногах устоял. В одну секунда вылечила от болезни протягивать руки. Так вылечила, что грудь своей первой жены взял в них только после свадьбы.. Думаю, зря, что не раньше, может и не женился бы, но вот так вот. А Вальку вспоминаю. Где она теперь? Может я любил ее? Может…
Свидетельство о публикации №226103001419