Музыка во сне. Сусанна Укше

Русская и советская поэтесса по роду своей основной деятельности  подробно изучала  личности преступников и природу преступлений, а в свободное от работы время переводила Данте, Шекспира, Петрарку  и писала стихи, большинство из которых оценили лишь спустя десятилетия.

* * *
Весенней ночью дремлет Мойка
Широкой лентой серебра,
И спят голландские постройки –
Затеи грозного Петра.

Литовский замок опалённый
(«Ах, если б встали старики…»)
И тёмно–красные колонны
Над бледным зеркалом реки.

Деревья пахнут пряной лаской,
Под аркой стынут корабли.
И гренадёр в медвежьей каске
Маячит в призрачной дали.

* * *
На балконе увядшие листья лежат,
Меж деревьев – таинственный шум,
И любимых цветов дорогой аромат
Не развеет нерадостных дум.

Скоро осень холодною гостьей войдёт,
Озираясь на старый балкон,
И покроет багрово–кровавый налёт
Виноградные листья колонн.

Почернеют душистые травы лугов,
Мои ласточки тронутся в путь.
Невеселую зиму под гнётом снегов
Надо будет прожить как–нибудь.


НА ПУТИ В АСТРАХАНЬ

I.
Эта степь, бесконечная, голая,
Распласталась под снежным настилом.
Не отсюда ль седая Монголия
Русь кровавою плетью крестила?
Через это низовье, что замерло,
Слал Восток свои орды на Запад,
И страна окрылённого мрамора
Зазвенела под бронзовой лапой.

II.
Не кочуют народы ныне,
И Восток заболел бессильем,
И лежит, как платок, пустыня
На бескровном лице России.
Лишь кумирня старухой доброй
Улыбнется китайской крышей.
Медный Будда, с глазами кобры,
Там молитву монгола слышит.
Да киргиз на горбу верблюжьем
Горизонт перережет птицей,
Да пурга панихидой вьюжной
Любит здесь о былом томиться.


КАРАВАН В БАКУ

Были улицы вербеной пьяны,
Ветер дул с пылающего Юга.
Под окном звенящим караваном
Одногорбые брели верблюды.
Разодеты пёстрыми коврами,
Мерной поступью прошли лениво,
А за ними изумрудной рамой
Стлались волны знойного залива.
Были женщины смуглы и босы,
Обожжённые дыханьем лета.
Разметались под чадрами косы,
И сияли на руках браслеты.
И в чалме, надменный и суровый,
С бородой, окрашенною хиной,
Сам хозяин на горбу ковровом
Грел широкую на солнце спину.
Поднималась пыль за караваном,
Колокольчики вдали звенели.
Были улицы вербеной пьяны.
И цветы лежали на панели.

* * *
Потомок дни минувшие поймёт ли?
Поймёт ли внук, что пережили мы,
Как по ночам стучали пулемёты –
Короткий крик вставал из тьмы.

И у детей сдвигались горько брови,
И всё родное делалось ничьим –
И мы не знаем, то вина иль крови
Текли по улицам ручьи.

И под мостами замерзали трупы –
Седой Невы бесшумные плоты;,
И были пятна крови на уступах,
Как потемневшие цветы.

* * *
Жестокий век! Великий и кровавый,
Когда земля вздымалась от могил,
И каждый день венчался новой славой,
И каждый день былую хоронил.

Заговорили все свинцом и сталью,
И вот войной пошёл на брата брат,
И дети улыбаться перестали,
И утром солнцу каждый был не рад.

И разучились мы смотреть на небо,
И по ночам мы не видали звёзд;
И каждый грезил о кусочке хлеба,
О тёплой ласке разорённых гнезд.

И все узнали нищету и холод,
Решётку, дуло чёрное в упор,
И небывалый, нестерпимый голод,
И страх безумия, и мрак, и мор.

* * *
Среди царедворни лукавой
И рослых солдат на часах
Бродил, коронованный славой,
Поэт в царскосельских садах.

На этой осенней площадке
Он первые песни запел,
Роняя на землю тетрадки
И книгу латинских новелл.

И, кажется, время не стёрло,
Где к серой скамейке приник,
Сдавив соловьиное горло,
Казённый тугой воротник.

И в самой заглохшей аллее,
Взлетая к родной синеве,
Разбуженный стих Апулея
Звенит в опалённой листве.


ИКОНА ВЛАДИМИРСКОЙ
БОЖИЕЙ МАТЕРИ

Чёрный бархат в золоте, каймою,
Бледное, печальное лицо.
Я стою недвижною, немою,
И не в силах разорвать кольцо.

Я не смею оторваться взглядом
От неё, что видела не раз,
От её тяжёлого наряда
И как будто говорящих глаз.

В златотканом платьице ребёнка
Нежно держит тёмная рука,
Скорбна бровь над переносьем тонким,
И такая на губах тоска.

И недаром на неё молились
Поколенья давних сотен лет,
Уповая на святую милость
И спасаясь от грозо;вых бед.

Кто молитвы жаркие повторит,
Что шептались миллионы раз?
То своё или чужое горе
Отразилось в очертанье глаз?

Сотни лет с любовью и надеждой
Шёл к тебе страдающий народ.
Оттого ли в потемневших веждах
Сердце материнское поёт?

Оттого такая милость взора
И лицо, застывшее от слёз,
Что безумье муки и позора
Не к тебе ли удручённый нёс?

* * *
За стеной звереет стужа,
Старый пёс лежит у ног –
Я в глубоком кресле туже
Завернусь в большой платок.

Хорошо у печки жаркой
Утонуть в чужих стихах
И с божественным Петраркой
Перекликнуться в веках.

И ронять за словом слово,
И в безмолвии опять
Самоцветы Гумилёва
До утра пересыпать.

А потом, под звон далёкий,
Затерявшийся в окне,
На постели одинокой
Слушать музыку во сне.

ПОСЛЕДНЕЕ

Вот наконец последняя страница.
Тетрадь закончена. Слова легли.
Пять долгих лет короткой вереницей
По ним тяжёлой поступью прошли.

Теперь они лишь в память о поэте
Найдут покой под крышкою стола
И будут ждать ещё десятилетья,
Пока для них не разорвётся мгла.

Так много песен в той же спит могиле
И будет их немало впереди…
Они, как птицы золотые, жили
И пробуждались вновь в моей груди.

И ты жила, движеньям сердца вторя,
Тетрадка обречённая, прости…
Ты много раз моё видала горе
И помогла его перенести.

Теперь усни с подругами своими.
Не все ль равно, когда придёт черёд
И позабытого поэта имя
Могильный прах, воскреснув, отряхнёт.