Блеск и тернии. Шахматная доска за зеркалом

После полудня в комнате воцарилась тяжелая, осязаемая тишина, в которой каждая пылинка казалась застывшей во времени. На простом, но изысканном диване, расшитом тяжелым изумрудным шелком с причудливыми завивками белой нити, сидела женщина. Её роскошные скудри казались темными в полумраке, а пронзительная голубизна глаз сейчас выглядела удивительно печальной, подернутой дымкой усталости.

Механическим движением взяв с резного столика изящную конфету в сахарной глазури, она надломила её зубами. Твердые орехи звонко, сухо захрустели. Сидящий напротив мужчина молчал; его густые волосы в лучах скудного света отливали мягким, чистым золотом.

В этот момент в голове Эльдуссы невольно мелькнула странная, горькая мысль: он её боится. Не то чтобы в этом страхе было что-то принципиально новое — когда на твоих плечах лежит непосильный груз абсолютной власти, привыкаешь к тому, что люди робеют перед тобой. Это удобно, когда нужно в два счета запугать зарвавшегося вельможу или подавить бунт на корню, но это становится непреодолимой стеной, когда ты искренне хочешь сблизиться с кем-то по-человечески, найти простого тепла или дружбы.

Собираясь с разбегающимися мыслями, Эльдусса протянула руку и взяла с подноса кубок. Вино оказалось слегка кисловатым, с густым и терпким послевкусием. Этот резкий, обжигающий вкус мгновенно снял напряжение, приятно расслабив натруженные плечи.

— Как тебе высший свет? — тихо спросила она, нарушая тягостное молчание.

Уголки губ мужчины дрогнули в ответной улыбке — на удивление теплой, но в то же время пронзительно печальной. Сделав небольшой глоток вина, он покачал головой:

- Здесь одновременно увлекательно и непонятно.

Он понизил голос, словно сообщая тайну:

— Здесь очень увлекательно и до безумия непонятно. Я чувствую себя здесь просто слепым червем, которого неосторожно бросили прямо в кишащий рыбами пруд.

Легкая, едва уловимая волна живого тепла прокатилась по душе Эльдуссы, отзываясь тупой, но приятной ностальгией. Поддавшись этому порыву, она инстинктивно протянула к нему руку, желая коснуться, сократить расстояние.

И вдруг... резко замерла на полуслове.

Холодная искра разума обожгла изнутри, заставив в ужасе отдернуть пальцы. Какой глупый, безрассудный жест! Что она, во имя всех богов, вообще делает?

В этот же миг её мысли оборвались, рухнув в прошлое, и в памяти непрошеним призраком воскрес образ Альтуара. Ее мужа.

Воспоминание накатило с оглушительной четкостью, оживая в каждой детали. Тогда стояла весна: ласковое солнце приятно грело кожу, наполняя замок живительным теплом, а сладкий, пьянящий цветочный аромат буйно врывался в распахнутые настежь окна, словно сама жизнь в ее первозданной силе дышала в каждый угол. На ней был синий шелковый наряд, блестевший серебристыми узорами на солнце, а вместо тяжелой, давящей короны голову украшал лишь легкий, изящный золотой обруч с крошечным, чистым сапфиром. В ту счастливую, безвозвратно ушедшую пору её мама, папа и любимый брат были еще живы. Казалось, весь мир лежал у её ног. Сейчас всё это воспринималось не иначе как нелепый, неправдоподобный сон, приснившийся чужому человеку. Ведь тогда впереди её ждал лишь предрассветный расцвет юности — и разве могла она, пылая жаждой жизни, устоять перед темноволосым, сладко поющим менестрелем, чей голос обещал ей весь мир?В отличие от Рагфелии, смотревшей на мир сквозь спесивую призму чистокровных родословных, в Альсатране законы были проще и суровее: здесь дозволялось жениться на простолюдинах. Да и на столь небольшом, зажатом среди бушующих волн острове знатных семейств почти не оставалось — выбирать было попросту не из кого. Заключать же браки с аристократией Рагфелии считалось безумием и смертельным риском, ведь по сути они были заклятыми врагами. Пусть горные кручи Альсатрана и страшные морские чудовища, стерегущие побережье, надежно защищали их от прямого вторжения, это не делало соседей ближе.

К тому же на тот момент юная Эльдусса вовсе не числилась наследницей престола, за её плечами стояли старшие, и её судьба казалась легкой и незавидной ветвью на древе рода. Так что... вскоре над островом зазвенели звонкие свадебные колокола. Принцесса предстала перед своим избранником в ослепительно-белоснежном платье, сияя от счастья, и произносила искренние клятвы под сводами древнего храма, не ведая, какая буря уже занесла над ними косу.

Через несколько месяцев её любимый брат отбыл в фатальное плавание — и корабль растворился в пучине, не вернувшись назад.

Это чудовищное горе в одночасье подкосило всю семью, словно подточенный червем дуб. Отец, гордый, непоколебимый и уверенный в своей силе король, всего через пару часов после страшного известия об утонувшем судне был найден мертвым... в петле. Конец Его Величества оказался ужасен, грязен и невыносим: он сломался мгновенно, внезапно, выбросив на помойку королевское достоинство и даже не оставив сыновьям и дочерям предсмертной записки. Мама в тот момент носила под сердцем ребенка, но потрясение оказалось слишком сильным — малышка скончалась прямо при родах, так и не сделав вдоха. А убитая горем королева, не выдержав пустоты, просто выпила яд и тихо уснула навсегда, присоединившись к мертвым.

Сама же Эльдусса рухнула в непроглядную, удушливую пелену отчаяния, где не осталось ни звуков, ни света. И в этом ждящем кошмаре рядом не осталось никого — лишь Альтуар, единственный, кто не покинул её в том беспомощном положении. Ненавидела ли она свою свалившуюся на плечи власть? Наверное, в первые годы — да всей душой. Но то, что тяжелая золотая корона не приносила ей ни радости, ни тепла, а лишь холодила виски — было абсолютной правдой.

А теперь... прошли годы. У них есть дети, жизнь вошла в колею, всё вокруг казалось спокойным и устроенным, но... Внезапно Эльдусса с леденящим душу прозрением осознала, что она уже целую вечность не думала о муже. Что, вопреки девичьим ожиданиям и сказкам, ей вовсе не нужен тот, с кем просто приятно отдыхать от тяжести политики и государственных интриг. Ей нужен тот, кто понимает её до конца, до дрожи, на самом глубоком уровне. И что она уже давно делит с Альтуаром ложе не по зову страсти или сердца, а по привычке, механически исполняя долг, пока внутри зияет холодная пустыня.И вместе с тем ей было не по себе от тяжелого, липкого осознания: она поняла всю глубину этого отчуждения именно тогда, когда оказалась далеко от него, за тысячи лиг от привычного дома. И теперь, возвращаясь в реальность, она вглядывалась в глубокие, обеспокоенные глаза своего верного рыцаря, тонущие в сумеречном полумраке.

Странное, щемящее чувство сдавило грудь — её сердце внезапно обволокло густой, почти материнской жалостью к нему, к его беззащитности перед этим чуждым, ощетинившимся интригами высшим светом. Быть может, именно этого ей так отчаянно не хватало все эти годы в браке с Альтуаром — этой обнаженной искренности, этого чистого, неподдельного стремления разобраться в её запутанной душе, а не просто механически исполнять супружеский долг.

Медленно, преодолевая внутреннее оцепенение, она протянула руку и накрыла его ладонь своей. Кожа рыцаря оказалась непривычно шершавой, мозолистой от меча и горячей, излучающей живое, пульсирующее тепло, которое мгновенно разогнало ледяной сквозняк в ее мыслях.

Слабая, но искренняя улыбка тронула её бледные губы, осветив лицо изнутри, и она тихо произнесла, растворяя оставшееся напряжение:

— Рассказывай обо всем, что видишь.

Клаори резко отвел взгляд в сторону, смущенно потупившись, но вздернутые уголки его губ выдали его с головой — на них застыла слабая, неуверенная тень растерянности. Пожалуй, он никак не ожидал, что его робкие, неуклюжие попытки вникнуть в придворную суету и хоть в чём-то разобраться вместо того, чтобы просто молча стоять за её спиной, встретят не гнев или усмешку, а искреннее одобрение самой правительницы.

В этот момент рыцарь невольно задал себе вопрос, от которого обычно увиливал: что он сам думает об Эльдуссе как о королеве?

Мысленно взвесив всё, он был вынужден честно признать: при ней Альсатран жил гораздо спокойнее, сытнее и лучше, нежели в мрачные, жестокие годы правления её отца, когда воздух был насквозь пропитан страхом. Впрочем, глубоко в памяти шевельнулось воспоминание — он ведь был еще совсем зеленым подростком, мальчишкой, когда прежний король внезапно и грязно ушел из жизни, оставив после себя выжженное пепелище.— Ваше Величество... мне очень любопытно, а Вы уверены, что... тот, кто будет следить, он... — Клаори запнулся, опуская взгляд на свои сцепленные руки, — ...будет правдиво обо всему докладывать?

Королева по-кошачьи прищурилась, скользнув взглядом по его напряженному профилю. Пожалуй, ей до странного, почти опьяняюще сильно нравилось в нем то, чего она была лишена с самого детства — эта кристальная, обнаженная искренность. В мире, где каждый придворный, каждый вельможа и продажный сановник годами носили толстые маски лицемерия, улыбаясь в лицо и занося кинжал за спиной, Клаори казался удивительно живым. Он не умел и не пытался казаться умнее, чем есть, не плел интриг ради личной выгоды, а просто задавал вопросы потому, что его душа действительно болела за дело. И это неукротимое, неподдельное стремление разобраться в правде, эта чистая детская наивность, соединенная с преданностью зрелого воина, подкупала её сильнее любых дорогих подарков и клятв.

— И ты коснулся самой темной стороны политики, — голос Эльдуссы стал приторным, обволакивающим, но в глазах застыл холодный рассудок. — Да и... ты правильно подметил: предательство может произойти от кого угодно. Есть здесь один граф. Его зовут Вирион, двадцать лет назад его графство было очень зажиточным. — Благодаря множеству процветающих деревень, разбросанных по его землям. Но увы... — королева тяжело вздохнула и медленно покачала головой, отчего тени на её лице задрожали. — При всем своем баснословном богатстве это графство оказалось абсолютно беззащитным, когда полыхала гражданская война. В ту смутную пору каждый сражался исключительно за себя, оппозиция просто физически не успела объединиться, так что никакой помощи от Кемстрона Вирион тогда не дождался. И теперь он не простил ему этого. Как, впрочем, и самому императору — полное разорение своих некогда цветущих земель.

Уголки губ Эльдуссы забавно, с горькой иронией, и одновременно бесконечно скорбно опустились вниз.

— Мы... мы панически опасались официально вмешиваться в тот конфликт, — глухо продолжила она, и в ее голосе прозвучало эхо старых страхов. — Ведь любое неверное движение могло вылиться в катастрофические, фатальные последствия для всего нашего Альсатрана.

Осознание того, какой колоссальный, удушающий груз ответственности лежит на хрупких плечах королевы, тяжелым, надрывным вздохом вырвалось из груди Клаори. Воздух в комнате словно стал гуще. Вопреки собственной воле, рыцарь задал себе страшный, выжигающий душу вопрос: а что бы сделал он сам, окажись на ее месте, будь он королем Альсатрана? Ответ царапал изнутри острыми краями. Жесткий, непоколебимый рыцарский кодекс чести оказался совершенно, безнадежно несовместим с грязной, холодной шахматной партией большой политики.

С горькой, саднящей ноткой печали Клаори был вынужден честно признать перед самим собой: он тоже не смог бы вмешаться. Даже зная, что прямо сейчас, в эту самую секунду, где-то там гибнут ни в чем не повинные люди, он всё равно промолчал бы — потому что на другой чаше весов лежали жизни не менее беззащитных жителей его родного острова. От этого давящего, липкого осознания его мощные плечи непроизвольно передернуло в легком ознобе.

Королева мгновенно уловила это движение, заметив тень на его лице.

— Что-то не так? — мягко, но настороженно спросила она, вглядываясь в его глаза.

Клаори сглотнул вставший поперек горла ком и поднял на нее взгляд:

— Ваше Величество... Вы когда-нибудь убивали невинных?