Суфлер

Работал я однажды в ёперном театре сторожем, а тут у них суфлёр заболел… Ну, попросили меня суфлёром быть. Дали мне текст и в будку посадили. А главный артист Толян Знаменский, если стакан перед спектаклем не накатит, то басом петь не мог.

Ну, выходит он на сцену пьяный и на меня уставился, рот разевает — будто слова из головы ветром выдуло. Я в будке сижу, потею, текст листаю и думаю: «Ну всё, сейчас позор на весь зал». А он вдруг шепчет так, чтобы только суфлёр слышал:

— Подскажи… ну… первая строчка… про любовь…

Я гляжу в текст, а там: «О, как пылает сердце в час разлуки!» Ну, и шепчу:

— О, как пылает…

Толян повторяет, но не так, а будто это про стакан: «О-о-о, как пылает…» — и аж зажмурился, будто тепло по горлу пошло. И тут до меня доходит: он не слова забыл, он просто ждал, чтоб я ему эту строчку как тост подал!

Зал затих, все ждут, а Толян снова:

— Ещё раз, браток, погромче… для вдохновения!

Я уже смеюсь про себя, но шепчу громче:

— О, как пылает сердце в час разлуки!

Он кивает, будто это самый правильный тост в мире, и выдаёт басом — да так, что люстра звенит:

— О-о-о, как пылает… сердце… в час… разлуки-и-и!

И пошло-поехало. Дальше он уже сам, без подсказок, так играл, будто всю жизнь только об этой разлуке и мечтал. Даже занавес два раза закрывали — зрители не отпускали.

А после спектакля Толян ко мне в будку заглянул, бутылку лимонада протянул и говорит:

— Ты, брат, не сторож, ты — мой личный талисман. Без тебя бы я и ноты не взял.

Я уже хотел сказать: «Да ладно, я просто текст шептал», — но тут из-за кулис выскакивает помреж Зинаида Петровна, вся в панике, руки в боки:

— Знаменский, ты что творишь?! Ты же по тексту должен был не про разлуку, а про клятву верности! У нас трагедия, а ты зрителям почти романс выдал!

Толян даже не моргнул, только гордо подбородок вздёрнул:

— А я переосмыслил! Это у него разлука такая, что аж клятва не нужна — и так всё понятно! Публика в восторге, видишь?

Зинаида Петровна только рукой махнула:

— Да какой восторг… У нас в третьем ряду директор филармонии сидит! Он классику любит, а не твои импровизации с тостами!

Тут Толян вдруг побледнел, будто до него только сейчас дошло, что он не просто сцену сыграл, а судьбу свою театральную на кон поставил. И шепчет мне, уже без всякого баса, почти жалобно:

— Слушай, а давай… ну… как-нибудь незаметно эту клятву воткнуть? Прямо сейчас, пока занавес закрыт?

Я гляжу в текст, думаю: «Ну, началось…» А у самого в голове уже план зреет.

— Ладно, — говорю. — Есть идея. Только ты делай ровно то, что я скажу. Ни слова от себя!

Занавес снова открывается, Толян выходит, вид у него серьёзный, даже трезвый какой-то. И вдруг, не глядя в зал, он поднимает руку и чеканит:

— Клянусь! Клянусь, что сердце моё вечно будет верно… э-э… идеалам искусства!

В зале тишина. Потом кто-то робко хлопает, потом ещё кто-то, и вот уже весь зал аплодирует, будто это самая сильная реплика века. А Толян стоит, улыбается и незаметно мне кивает: мол, сработало.

После спектакля Зинаида Петровна всё-таки подошла, вздохнула и говорит:

— Ну, Знаменский… Ты невозможный. Но публика тебя любит. Так что на следующий спектакль… тоже без стакана, пожалуйста. Или хотя бы чтобы талисман рядом сидел.

А Толян мне потом шепнул:

— Знаешь, брат, я ведь теперь верю: если ты рядом — даже трагедия выйдет на ура.

Так я и остался в театре не только сторожем, но и «личным талисманом» главного артиста. И если вдруг кто-то спрашивал: «А что это за человек в будке?» — Толян гордо отвечал: «Это тот, кто спасает спектакли одной строчкой». ;