Блеск и тернии. Наследница пустых зеркал

Тишина повисла между ними — густая, удушливая, тяжёлая, словно раскалённый свинец, готовый пролиться на обнажённые нервы. Она словно бы сочилась ядом из каждого угла просторного покоя, пропитывая стены, гобелены и самую ткань времени, отравляя воздух так, что в груди становилось тесно и больно от каждого вдоха.

Где-то там, за резными створками высоких окон, во дворе лениво и беззаботно переговаривались слуги, чьи глухие, далёкие голоса казались доносящимися из совершенно другого, чужого мира, где люди ещё умели дышать легко. Вдруг — тонко, робко, почти виновато — зачирикала маленькая птичка на ветке, заглядывавшей в окно. Её крошечный голосок звучал так неуверенно, словно живое создание безмолвно и трепетно спрашивало высочайшего разрешения на саму свою жизнь в этом зловещем предгрозовом безмолвии.

В этот хрупкий миг пробился сквозь занавеси единственный солнечный луч. Он скользнул по комнате, ослепительно блеснул и коснулся лица королевы, причудливым образом играя со светом и тенью, придавая пронзительной, ледяной голубизне глаз Эльдуссы неожиданный, тёплый золотой блеск. Этот блик делал её взгляд живым и опасным одновременно. Прекрасные, изломанные тонкой болью губы королевы медленно, с величественной грацией растянулись в тёплой, неизъяснимо снисходительной улыбке истинной покровительницы, властвующей над чужими судьбами.

— Да… — голос королевы прозвучал обречённо, надломленно, будто она добровольно и осознанно шагнула с высокой скалы прямо в бездонную, чёрную пропасть. — Да. Я казнила тех, кто этого не заслуживал. И вряд ли гнетущие причины способны хоть капельку облегчить это бремя.

Клаори резко поджал сухие губы и тяжело опустил глаза, пряча бушующий в них шторм. Тягостное, липкое чувство неловкости плотно заполнило его душу, сковывая дыхание, но под этой ледяной коркой уже пробивалось странное, горячее облегчение, топящее остатки сомнений. Медленно подняв голову, рыцарь посмотрел на неё прямо и искренне, и губы его тронула сдержанная, преданная улыбка:

— Спасибо.

В огромных, сияющих золотом глазах королевы мгновенно мелькнули жгучий интерес и глубокое, неподдельное удивление.

— За что? — Эльдусса сама испуганно смутилась, заметив, каким странным, мягким, почти мурлыкающим получился её голос — неожиданно трепетным для царственной особы.

— За то, что вы честны передо мной, — тихо, но со стальной серьёзностью произнёс Клаори, и каждое его слово падало на каменный пол тяжёлыми каплями.

Мужчина качнулся вперёд, плавно придвинулся ближе, и его прищуренные, проницательные глаза словно бы физически ощупывали её израненную душу, изучая каждый изгиб её тайных мыслей. И это приносило Эльдуссе странные, противоречивые, почти мучительные ощущения. Словно невидимые пальцы чужака бесцеремонно проникли внутрь её закрытого святилища и принялись щекотать её изнутри, вызывая одновременно дрожь отторжения и сладостное головокружение.

Эльдусса медленно подперла изящный подбородок рукой, замирая в томительном, напряжённом ожидании следующего шага.— Вы ведь могли бы просто не обращать на меня внимания. И были бы в своем праве — ведь для таких, как... — он резко осекся, проглотив подступивший к горлу ком, и с горькой, вымученной усмешкой договорил: — Стражники ведь тоже как прислуга. Нас никто по-настоящему не замечает.

Мягкая, почти родная улыбка озарила лицо королевы, смягчая суровую складку ее губ. Медленно, трепетно хлопнув длинными ресницами, Эльдусса ответила, и в ее голосе зазвучало тепло далеких воспоминаний:

— Мы же из Альсатрана, забыл? У нас нет такого жесткого, глухого разделения на сословия, как здесь, в чужих краях.

Клаори крепче перехватил пальцами тяжелый кубок, чувствуя, как прохладный металл чуть успокаивает растрепанные нервы. С вызовом в голосе, полный гордости за родные края, он уверенно произнес:

— Какой бы баснословно богатой ни была Рагфелия, думаю, в глубине души ни один альсатранец никогда по-настоящему не захочет становиться ее частью.

С этими словами он резко вскинул тяжелый кубок вверх, словно вознося немой тост невидимым богам, и звонко провозгласил, вкладывая в каждое слово всю преданность: — За нашу родину!

И тут же, словно перешагнув невидимую черту дозволенного, добавил тише, испытывая почву: — Я тут подумал... а что, если вы воспользуетесь растущим недовольством рагфелианцев?

Тонкие брови Эльдуссы мгновенно сошлись на переносице, образуя резкий, грозовой излом. В пронзительной голубизне ее глаз бушующе вскипела настоящая гроза — темная, пугающая, раскатистая. В этот миг она стала поразительнее, величественнее, но вместе с тем неизмеримо опаснее.

Взгляд ее казался одновременно двойственным, сотканным из противоречий: словно хрупкие льдинки, тающие под обжигающими лучами весеннего солнца, они были острыми, как наточенные лезвие стали, способные одним неверным движением порезать кожу до крови. Они сияли чистым, ослепительным блеском алмазов, холодных и безжалостных, но в то же время отчаянно-недолговечных перед лицом надвигающейся бури.

— Ты... — дыхание королевы оборвалось, слова падали тяжело, как камни в пропасть. — Ты предлагаешь мне предать Кемстрона?

Клаори тут же ощутил резкий, обжигающий укол смущения, пронзивший его изнутри. Он еще не успел познакомиться с Кемстроном как следует, не успел узнать все грани его характера, но нутром, каждой жилкой чувствовал, как сильно его королева доверяет этому человеку. От этого осознания собственная смелость вдруг показалась ему безрассудной и глупой.— Я ничего такого не имел в виду, — горячо заверил рыцарь, с тревогой вглядываясь в её лицо и силясь сгладить неловкость. — Я всего лишь хотел сказать... предложить, чтобы вы попытались заключить союзы самостоятельно. Вы ведь не нарушите этим никаких своих прежних договоров с ним?

Медленным, плавным движением протянув руку, королева взяла небольшую конфету в изящной обертке и задумчиво, лениво прожевала её. Тягучий, горько-сладкий вкус мгновенно заполнил рот, смешиваясь с сухими, терпкими ореховыми крошками, оставляя на языке привкус фатальности.

В голове вихрем пронеслись тяжелые мысли. Ведь Кемстрон прямо сейчас подвергает себя чудовищной, смертельной опасности. И в этом страшном риске есть её прямая, неизбывная вина — ведь всё началось с их хрупкого, вынужденного союза. Кар-Сианнель в любой момент может легко обвинить его в государственной измене. И нельзя сказать, что местная оппозиция существует исключительно потому, что император милостиво позволяет ей быть; владыка просто физически не способен контролировать абсолютно всё вокруг.

Леденящий душу страх ненароком подвергнуть верных союзников смертельной опасности жутко смешался с другим ужасом — перспективой в одночасье остаться вообще без единой опоры в этом змеином гнезде.

Будто прочитав самые потаенные, испуганные изломы её мыслей, Клаори подался вперед и мягко, почти интимно прошептал:

— Я знаю это по своему собственному, горькому опыту. Чем больше у вас надежных союзников, тем крепче почва под ногами. Если вдруг одного из них показательно казнят или он подло окажется предателем, тогда ничто не сможет помешать вашим великим планам. А драгоценное время так легко упустить, если бездействовать.

Эльдусса замерла, чувствуя, как этот тихий голос проникает под кожу. В её взгляде утихла буря, уступая место холодной, звенящей решимости.

— Хорошо, — выдохнула она, и в этом тихом слове слышался тяжелый металлический звон. — Так и поступлю.

Смольные, угольно-чёрные пряди волос рассыпались вокруг её головы тяжёлым, беспокойным ореолом, змеясь и путаясь на плечах. В контрасте с этой мрачной темнотой пронзительная синева её глаз источала поразительную, почти пугающую безмятежность — такую глубокую и отрешённую, будто её абсолютно не волновало ни единое событие, ни одна беда в этом суетном, греховном мире.

Прямо перед её взором простирался Рагфелиан. Этот чужой, величественный город казался ей восхитительно, болезненно неправильным. Он давил со всех сторон, напоминая огромную, искусную каменную клетку, воздвигнутую для усмирения гордых душ.

В этот миг принцесса невольно прикрыла глаза, возвращаясь мыслями далеко назад — туда, в родной замок, где она проживала до страшного дня гибели родителей. Тогда, в те далёкие дни, хрупкий мир казался ей незыблемым, устойчивым и бесконечно спокойным, укутанным в золотые коконы беззаботного детства.

Память услужливо и больно выжгла образ отца. Он всегда возвышался над ней в своей тяжёлой, давящей короне — отстранённый, непостижимый, далёкий и неизменно грозный. Еще будучи совсем маленьким, беззащитным ребёнком, Роселла чётко, на уровне подсознания усвоила суровый закон: к отцу нельзя было проявлять нежность, нельзя было тянуться за лаской. Это считалось диким, неприличным нарушением высочайшего этикета, недостойным королевской крови.

А вот мать... Королева Эсель была совсем иной. В её мягком, бархатном сердце жила удивительная, исцеляющая отзывчивость, согревавшая холодные стены этого мрачного мира.

Пока родители были живы, тетя оставалась для маленькой Роселлы лишь далекой, прохладной тенью на периферии детской. Редкие визиты, чопорные поклоны, безупречно вежливые улыбки — но за этой напускной любезностью скрывалось нечто зловещее. Маленькая принцесса еще не умела называть вещи своими именами, но нутром, острой детской интуицией чувствовала: мама и тетя ненавидят друг друга с тихой, удушливой яростью. Их взгляды при встрече резали острее кинжалов, а воздух в комнате словно сгущался от невысказанных упреков. Однако тяжелые тиски воспитания и жесткие правила этикета намертво запечатывали губы девочки — задавать вопросы было нельзя, за них наказывали холодным, отчужденным молчанием.

А смерть отца и вовсе обрушилась на Роселлу странной, размытой тенью, лишенной логики и ясности. Все происходило словно сквозь плотную пелену: она отчетливо помнила лишь надрывный, удушливый плач матери, зарывшейся лицом в темные складки тяжелых портьер, и запах воска, смешанный с горькими слезами. А после отец просто исчез. Ни долгих прощаний, ни объяснений, ни даже понимания масштаба утраты — остался лишь пустой, звенящий тишиной кабинет, запертые двери и липкое, пугающее детское непонимание: куда и почему ушел тот, кто еще вчера был целым миром?Девочка даже не успела по-настоящему привыкнуть к его отсутствию, не успела смириться с пустотой в коридорах, как на нее обрушился новый удар. Здоровье матери, подорванное внезапным горем и бесконечными тайными тревогами, окончательно пошатнулось. Она таяла на глазах, словно свеча в сквозняке. Прошло всего полгода — томительно долгих, наполненных шепотом слуг, испуганными взглядами лекарей и запахом тяжелых лекарств, — и мать тихо угасла вслед за мужем, оставив маленькую принцессу совершенно одну в холодном, враждебном мире дворцовых интриг.А спустя всего несколько дней после похорон матери, когда траурные ленты еще не успели выцвести, в тишине опустевшего крыла дворца раздался стук тяжелых шагов. Двери распахнулись, и в комнаты вошла тетя.

Та самая прохладная, чужая тень, которую Роселла видела лишь издали при жизни родителей. Кениссарея ступала уверенно, без тени сочувствия или показной скорби на лице, словно хозяйка, пришедшая вступить во владение новой вещью. Ее холодный, пронзительный взгляд скользнул по маленькой девочке, одиноко сидевшей на огромной постели. Не было ни ласковых объятий, ни утешения — лишь сухой, непреклонный приказ собираться. Тетя пришла забрать племянницу к себе, вырывая ее из привычных стен и погружая в еще более мрачный, холодный водоворот дворцовых интриг, где Роселле предстояло расти под крылом той, кого ее покойная мать ненавидела больше всего на свете.Словно застывшая игрушка в чужих руках, Роселла сидела у высокого стрельчатого окна, за которым клубился седный, равнодушный туман чужого, чуждого ей поместья. Время шло, но тени прошлого по-прежнему цепко держали ее в своих тисках, заставляя раз за разом возвращаться к обрывкам детских воспоминаний о матери, о холодных глазах тети и о той пугающей тишине, что осталась после ухода отца. Мысли текли медленно и вязко, бередя старые, так и не зажившие шрамы.

Но эту тяжелую, звенящую задумчивость внезапно оборвал резкий, звонкий и на удивление живой голос, прорезавший тишину просторной комнаты:

— Ты что, так и будешь сидеть здесь совсем одна?