Блеск и тернииСоленый запах чужого причала

Медленно, словно с трудом преодолевая невидимое сопротивление заржавевших пружин внутри собственного тела, Роселла повернула голову на звук. В открытых дверях, полностью залитая пробившимся сквозь тучи ярким полуденным светом, замерла незнакомая девочка. Она казалась абсолютной, почти нереальной противоположностью самой принцессы — застывшей, скованной строгим трауром и холодом опустевших комнат.

Солнечные лучи не просто освещали вошедшую, а словно заново очерчивали её силуэт, выхватывая из сумрака каждую живую черточку: задорный разлет бровей, мягкий изгиб щек и лукавую, слегка заговорщическую улыбку, будто высеченную из самого света. Её широко распахнутые глаза смотрели на Роселлу без привычной для двора фальши — с чистым, бесстрашным детским любопытством. А волосы… пышные, непокорные, они горели и переливались на свету, словно настоящее, бушующее пламя, выбиваясь ослепительным, почти дерзким ярким пятном из всей этой давящей, серой и чинно-мертвой атмосферы замка.

На мгновение встретившись взглядом с принцессой, гостья смутилась — то ли от собственной смелости, то ли от чопорной обстановки — и вновь опустила глаза, пряча их под длинными ресницами. Но этот короткий миг контакта оставил странный след в душе Роселлы. В её закостенелой, словно деревянной груди, вдруг зашевелились, проснулись, будто согретые чужим теплом, давно забытые чувства — легкость, спонтанность, та самая беззаботность, которой у неё никогда не было. Эта огненная девочка казалась невыносимо шумной, не по-детски громкой и слишком, вызывающе веселой. Не то чтобы это было плохо само по себе… в конце концов, кто-то мог счесть это очаровательным. Правильнее будет сказать — это было хорошо, даже восхитительно, но не для Роселлы. В этих чопорных, давящих стенах, под вечным, тяжелым и пронзительным взглядом тети Кениссареи, Роселла так и не научилась по-настоящему веселиться. Любая простая радость здесь казалась проступком, а искренний смех — опасной слабостью. И теперь, глядя на непоседливую гостью, принцесса чувствовала себя тяжелым, негнущимся манекеном, застывшим в неподвижности рядом с этим ликующим, живым огнем.

Внутри у неё вспыхнуло глухое, липкое раздражение. Откуда у этой девчонки столько наглости? Как она смеет так свободно дышать, улыбаться и входить без стука туда, где всё пропитано строгим этикетом и чинным молчанием? Роселла сжала пальцы в складках платья, преодолевая острое желание снова взглянуть на неё, и с трудом заставила себя смотреть прямо перед собой, выдерживая холодную отстраненность. Но за этим отчуждением коварно змеилось странное, липкое чувство тревоги. Почему в груди настойчиво забился тихий, предостерегающий шепоток? Почему каждая ее жилка подсказывала, что этой яркой, шумной девочке ни в коем случае нельзя доверять?— Готовишься к балу? — прозвучал всё тот же звонкий, нетерпеливый голос. В нём слышалось искреннее, почти детское любопытство, взламывающее привычную тишину комнаты. Гостья чуть подалась вперед, словно пытаясь разглядеть сквозь строгую осанку принцессы её настоящие мысли.

— Конечно, — тихо, почти шёпотом ответила Роселла. Её голос прозвучал ровно и сдержанно, выверенно до последней интонации — так, как её годами учила тетя. В этом ответе не было ни предвкушения, ни праздничного азарта, лишь привычное смирение перед неизбежным дворцовым ритуалом.

Рыжеволосая девочка на мгновение замерла, а затем её глаза опять задорно блеснули, и она спросила чуть тише, наклонив голову набок:

— А тебе… приглянулся кто-то?

Вопрос завис в воздухе — нескромный, дерзкий, нарушающий все границы привычного принцессе этикета, но звучащий так просто и беззаботно, словно речь шла об обычной детской игре.От этого простого, но невыносимо въедливого вопроса Роселла вся напряглась. Пальцы судорожно сжались, и тонкая швейная игла больно, до самой кости, кольнула подушечку пальца. От резкой, вспыхнувшей боли принцесса крепко зажмурилась. Но вместе с этой болью перед ее мысленным взором внезапно возник иной образ — шелковистые, длинные каштановые пряди, спадающие на плечи… Щеки Роселлы тут же вспыхнули жарким, предательским румянцем. Она с силой прикусила язык, заставляя себя совладать с нахлынувшим смущением и утаить затрепетавшее сердце.

— Пока никто, — голос прозвучал суше и резче, чем следовало, прорезав тишину комнаты словно выстрел.

Брови Кальвирны мгновенно взлетели вверх, а в распахнутых глазах зажегся острый, хищный интерес. В то же мгновение она словно превратилась в гибкую, затаившуюся кошку, выслеживающую осторожную птичку. Этот резкий, защитный тон Роселлы вовсе не отпугнул гостью — напротив, он лишь подлил масла в огонь и пробудил в ней азарт настоящей охотницы.

Кальвирна подалась чуть вперед, и в ее голосе послышались шелковые, лукавые нотки:

— А твоя тетя? Разве она не выбрала тебе жениха? Не советовала, к кому стоит присмотреться попристальнее?При одном упоминании о Кениссарее внутри у Роселлы всё закипело. Темная, горячая волна гнева на тетю разлилась по душе, заставляя кровь быстрее стучать в висках. Вслед за этим гневом проскользнула ядовитая, разъедающая мысль: а ведь она предала память мамы, когда сдалась и стала во всем слушать тетю… Но тут же разум вступился в собственную защиту — у нее ведь не было выбора, она была лишь напуганным, беспомощным ребенком! Зато теперь всё иначе. Роселла выросла. И отныне свою судьбу она будет решать сама, не оглядываясь на чужие приказы.

Она вспомнила дом. В Грифоньи Пустоши она вернется еще нескоро… Скучает ли она по родному замку? В груди тоскливо сжалось сердце. Там, на самом краю мира, царил глубокий, почти священный покой — такой оглушительный и чистый, что, стоя на высокой башне, ты мог услышать биение собственной души. Здесь же, в чужих залах, всё заполнял бессмысленный шум. Роселла прекрасно knew: когда человек слишком много и беззаботно говорит, он просто пытается сбежать от самого себя. А значит, эта порхающая, невыносимо шумная Кальвирна — пустая, неглубокая девчонка, пустышка, не умеющая слушать тишину. Что ж… этим даже можно воспользоваться.

Расправив плечи и вернув лицу непроницаемую, холодную маску, Роселла посмотрела прямо на собеседницу. В её тоне теперь не было прежней защитной резкости — только выверенная, слегка ядовитая вежливость:— Нет, у нее не было времени. А твой отец… у него тоже нет на тебя времени?

Точный, ядовитый вопрос Роселлы попал в самое уязвимое место. Живая, задорная улыбка Кальвирны мгновенно померкла, словно задутая свеча. На секунду в комнате повисла тяжелая, удушливая тишина. Рыжеволосой девушке  показалось, будто сквозь расстояния и время она вновь отчетливо ощущает на своих плечах его властные, жесткие и горячие ладони, сжимающие ее до синяков, и слышит его сухой, требовательный голос, не терпящий возражений.

Где-то на грани сознания вспыхнула и тут же обожгла ядовитой тоской мысль: даже если отец и любит ее… он бессердечно, жестко подавляет эту любовь, пряча её за требованиями, холодом и контролем. От осознания этого по душе Кальвирны прокатилась волна острой, невыносимой боли. Вся ее недавняя шутливость и задор рассыпались прахом, и тяжелое, липкое ощущение абсолютного, беспросветного одиночества навалилось на нее всей своей тяжестью, заставляя плечи невольно опуститься.— Мне пока тоже никто не нравится… — едва слышно, словно выронив эти слова в гулкую пустоту комнаты, произнесла девушка.

Её глаза, только что горевшие азартом и живым огнем, мгновенно потускнели, выцвели до серости. Вся её легкая осанка словно надломилась.

— Но надо что-то делать. Я не хочу…

Внезапно умолкнув на полуслове, Кальвирна резко отвернулась к окну, скрывая вспыхнувшую на лице беспомощность. Перед её мысленным взором с пугающей отчетливостью встала картинка возможного будущего — сухая, безнадежная и оттого невыносимая. Она явственно представила, каково это — жить в доме Норбериона. Вечная гостья. Не скованная узами брака, но и не имеющая собственного угла, своего законного места под солнцем. Нахлебница при чужом очаге. Даже если она сохранит теплую, искреннюю дружбу с братом и его женой Агластией — это всё равно не то. Это чужое счастье, чужой дом, чужие правила.

А она ведь хотела выйти замуж. Хотела собственного статуса, своего дома, настоящей опоры. Но за кого? В этом лицемерном, погрязшем в расчете мире аристократов казалось почти невозможным найти хоть кого-то глубокого, живого и интересного. И в то же время внутри у Кальвирны всё сжималось от отвращения при мысли о судьбе тех несчастных, отчаявшихся женщин, которые от тоски и безысходности сбегают к тайным любовникам, разрушая собственные жизни. Она не хотела для себя такой участи — быть запертой между бездушным браком по расчету и постыдным прятками в тенях. Внезапное, вспыхнувшее в памяти воспоминание об объятиях Канбрица обожгло её душу фантомным, жарким стыдом. Кальвирна даже затаила дыхание, чувствуя, как по коже пробежала крупная дрожь. Но, сжав кулаки до белых костяшек, она жестко и непреклонно ответила самой себе: нет. Она больше никогда не позволит себе подобной слабости. Это было безумием, опасной игрой на грани фола, и повторять это она не собирается.

В следующий раз удача может легко от неёвернуться. Стоит ли минутный порыв того, чтобы попасть в липкую паутину шантажа, когда каждый твой шаг станет уязвимым, а жизнь превратится в изнурительную попытку выкрутиться из чужих рук? Да и, в конце концов, в глубине души ей до боли хотелось нормального человеческого счастья — быть рядом с тем, кто будет ей по-настоящему дорог и интересен, а не прятаться по темным углам.

Сделав глубокий вдох и сбросив с себя тяжелый оцепенелый морок, Кальвирна резко повернулась. Встретившись взглядом с застывшей, словно изящная статуэтка, Роселлой, она нацепила на лицо широкую, нарочито бодрую улыбку — ту самую привычную маску, за которой так удобно было скрывать любые трещины в душе, — и звенящим, почти беззаботным голосом произнесла:

— Значит, будем искать!

Едва слышный, тихий плеск воды лишь на мгновение всколыхнул тяжелую, густую тишину, которая словно плотным саваном утопила в себе всё вокруг. В комнате царило странное, пугающе неправильное ощущение — казалось, будто весь окружающий мир превратился в бездонную, прохладную пропасть. Эти массивные, давящие стены больше не защищали: они смыкались над ней, сжимали кольцо и невидимой тяжестью тянули вниз, на самое дно. Или же это просто от усталости и спертого воздуха у неё так сильно закружилась голова?



Тихий, судорожный вздох сорвался с её губ, выпуская из застывшего тела остатки сковывавшего мышцы напряжения. Но освобождение не принесло облегчения — вместе с ушедшим зажимом внутрь хлынула звенящая, холодная опустошенность. В густом, бархатистом полумраке комнаты её глаза изменили цвет, налившись глубоким, почти мистическим лиловым оттенком. В этом отблеске смешалось несочетаемое: взгляд девушки казался острием обнаженного клинка — затаенным, опасным, готовым к защите, — но одновременно с этим безнадежно, до самой глубины души усталым. Поддавшись навалившейся тяжести, Феленна медленно опустилась вниз и присела на одно бедро прямо на холодный, ничем не покрытый пол. Силы окончательно покинули её. И почему её терзает такая беспросветная, высасывающая все соки усталость?



Этот чужой, величавый город словно медленно душил её, смыкая на шее невидимые пальцы. Здесь везде был один лишь камень — холодный, равнодушный, впитавший в себя многовековую пыль и чужие тайны. Каменные мостовые, каменные стены, каменные выражения лиц… Родной же Фиоран был совсем иным. Он дышал теплыми живыми смолами, пах рассохшимся от солнца деревом, шуршал дубовыми батистовыми ставнями и южными ветрами. А главное — там было море.



Феленна вспомнила, что у неё почти никогда не оставалось времени, чтобы просто поплавать в его ласковых волнах или пройтись босиком по воде. И всё же этот неистребимый соленый запах, доносившийся из гавани, скрип высоких мачт и силуэты уходящих за горизонт кораблей отдавали в сердце щемящей, ностальгической болью. Закрыв глаза, девушка словно наяву касалась кончиками пальцев тех далеких неизведанных мест, где ей так и не довелось побывать, мечтательно растворяясь в призрачных образах свободы.А теперь ей предстоит бросить всё и покинуть Рагфелию. При одной только мысли об этом в глазах нестерпимо защипало от острых, сжигающих изнутри слез — слез абсолютного, горького бессилия перед чужой волей. В горле встал тяжелый, сжимающий дыхание ком. Ну почему… ну почему всё складывается именно так? Душа рвалась на части: Феленна всем сердцем не хотела ехать в этот далекий, чужой Альсатран! Ведь именно здесь, в этих улочках, среди этого каменного плена и привычных теней, оставалась вся её жизнь, вся ее привычная реальность, разрушавшаяся теперь прямо на глазах.



И в этот самый миг, прорезая густую тишину комнаты и мгновенно сбивая с толку, раздался чья-то неторопливая, сдержанная речь:



— Что-то не так?



Голос звучал обманчиво спокойно, ровно и почти отстраненно, словно ледяной всплеск воды на распаленную, горящую кожу.