Проза от слова прозрение

Рецензия Людмилы Корнеевой
На будущую книгу АЛКОНОСТ


…дни лет наших: семьдесят лет, а если в силах – восемьдесят лет,
и то большая часть их – труд и болезнь, ибо постигло нас унижение, и мы (сим) будем научены.
Пс. 89: 12, 30-32
В переводе профессора Павла Юнгерова


Валерий Митрохин – поэт самой глубинной художнической честности, один из созидателей современного эпоса о крымоцентризме русской поэзии и истории.
В трудовой книжке литератора несуетно и сосредоточенно фиксируется этапы его уникального творческого опыта. Не изменяя своему авторскому принципу семигранного отражения темы как условия её наиболее полного раскрытия, утверждаю. Волнующая идейно-эстетическая полифония художника слова, рождающаяся в облучении крымской геопоэтикой и великой русской традицией, озвучивается в книге «Алконост» как ощутимая культурная реальность, как яркое новаторское явление в отечественном литературном движении.
Примечательно, что это неслучайное собрание размышлений о вдохновенных высотах творца, профессионально работающего со словом полвека, сосредоточенно выстраивающего свой духовно русский и экзистенциально крымский путь, представлено автором как знаковая история своей читательской биографии.
Книга адресована читателям, настроенным на постижение смыслов и красоты современной русской литературы, а для литераторов она может служить, к тому же, источником познаний на пути к художественному мастерству.

Эпос Валерия Митрохина общепризнан как яркое и влиятельное литературное явление современного литературного движения, увлекающее читателей самобытностью авторского мирообраза и языка. История моих личных читательских отношений с творчеством уникального крымского сказителя сложилась, преимущественно, на опыте освоения его поэтических книг. История эта не так длительна, но весьма насыщенна и плодотворна. Однако перед его новой книгой «Алконост» я переживаю необычное чувство – между интересом и неготовностью к её прочтению. Эта прозаическая книга многозначительно анонсирована как «квинтэссенция основополагающих философских воззрений» «русского поэта – коренного крымчанина», исполненная в особой митрохинской «каллиграфии» прозы, которая раньше уже была представлена в романах «Люди Твоя» и «Пергаменты». Сразу подумалось, что войти в такую книгу, отличающуюся сгущёнными знаками авторской поэтики прозы В.В. Митрохина – с моим однобоким читательским опытом погружения лишь в его поэзию – невозможно…
Именно эта мысль импульсировала неотразимое желание более внимательно рассмотреть прозаическую ипостась творчества Валерия Митрохина, которая много лет оставалась в тени моего познавательного внимания.
В какой-то момент, при внимательном знакомстве с полной библиографией мастера вдруг открывается, что плодоносность его литературной жизни проявляется не только вехами поэтических книг, но и настойчивыми выходами на поверхность нарративного художественного подхода. Среди множества изданных книг прозы одних романов набирается на богатейшую литературную судьбу: «Искорень» (1982), «Колыбель» (1985), «Каузальгия» (2006), «Кентавромафия» (2009), «Овен» (2011), «Скорпий» (2011), «Люди твоя» (2016), «Скифское золото» (2019), «Пергаменты» (2026). (Полный перечень изданий смотрите в конце этой книги).
И вот новый прозаической выплеск авторской энергии – повествовательный сборник «Алконост», интригующий некой художественной сложностью авторской поэтики!
Почитателю поэзии, разделяющему убеждение, что в мире много всего такого, о чём «грешно говорить смиренною прозою» , наблюдая у Валерия Митрохина это последовательное притяжение к прозаическому руслу художнической мысли, не мудрено было попасть во власть некого сакраментального недоумения: зачем творцу пронзительной сгущённой поэзии – воистину высшего проявления языка – столь настойчиво обращаться к разрежённости и медлительности повествовательного рода литературы?.. Зачем поэту обращаться к прозе, когда ему под силу в искромётном слове отразить безмерное содержание, суггестивное многомудрие и конструктивное новаторство в диалоге с традиционными формами поэзии?.. Однако почему-то и зачем-то в творческом ареале Валерия Митрохина это неостановимо происходит…
Замечу, что первые книги прозы и поэзии у него вышли одна за другой ещё
в 1979-82 гг.
Самостоятельно проникнуться пониманием мотивов и эффекта от выхода поэта в прозаическое поле высказывания читателям не так просто. Но в учёном мире это явление довольно обстоятельно освоено и оформлено в концепцию, которая может стать читательским путеуказателем. Проза поэта в системном осмыслении номинируется как отдельный род литературы – как прозаическое письмо по родовой матрице поэта, как синтез лирического и эпического мироосмысления. Есть чёткая образная формула этой концепции от Иосифа Бродского, оценившего прозу поэта как «продолжение поэзии, но только другими средствами» . Проще говоря, что бы поэт ни написал в прозе – роман, повесть или рассказ – получается произведение особого, интегрированного статуса – проза поэта.
В какой-то момент чтения становится понятно, что поэт не зря полемизирует с каноническим строем классического романа: выстроить столь многоречивый замысел по прямолинейным лекалам, действительно, невозможно. И здесь не случайно правит бал поэтика непрямолинейности. Такая поэтика требует иного слога, который удачно найден автором: смыслы раскрываются оригинальным стилем повествования, получившим авторскую номинацию – «примарная проза».
В тексте Митрохина есть прямые авторские наводки на связь с этой поэтикой, отражающей отрывочный и ассоциативный процесс восприятия пишущего: «Человеческое сознание, как Вселенная, в нём нет временных границ. В нём всё смешано: прошлое, настоящее, будущее. Они существуют в нашей подкорке, неотделимые друг от друга. То, что мы переживаем в настоящем, сливается с незабываемым прошлым, перетекая в наше грядущее…» . Однако здесь сразу же всплывает предостережение от Дмитрия Тарасенко: «…но это не «поток сознания» авангардиста, это вольно разбросанные сгустки мыслей, веселых и печальных картин, интересных, важных для читателей любого поколения! Сама жизнь человека, привыкшего думать…» .
В русской литературе имитация непроизвольного мыслечувствования, как правило, являет продуктивность: не имея разрушительного эффекта, она импульсирует развитие авторского языка. К примеру, в творчестве Льва Толстого, который задолго до М.Пруста и Д.Джойса активно и тонко пользовался приёмами письма потока сознания: они не дисгармонизировали, а успешно дополнили и обогатили его палитру реалистической изобразительности. Можно ли без прямых вкраплений потока сознания некоторых его героев в текст реально представить их состояние в моменты
стресса, внутреннего разлада или кризиса: Николая Ростова перед Аустерлицем в полусонном состоянии; мальчика Серёжи в крайнем волнении от отсутствия мамы; Анны Карениной – в момент «душевного беспорядка» перед трагическим финалом жизни. Наши писатели, как правило, пользовались этим приёмом не для того, чтобы изобразить хаос, а чтобы посредством фиксации хаоса почувствовать вибрации человеческого состояния.
Наше наблюдение даёт обширный материал о том, что митрохинский поток сознания невероятно плодоносен и маркирован самобытной текучестью. В его книге в постоянном вольном сочетании находятся не элементы речи героев, а – как замечено в предисловии Елены Митрохиной – «тематически исчерпанные рассказы и новеллы, образующие обширное мозаичное панно».
Стиль автора отличают также особые отношения с языком. Вот он – как добросовестный повествователь – бережно и благоговейно собирает документальные иллюстрации особенностей языка крымчан, и тогда мы слышим разнообразные вкрапления в родную речь земляков: от суржика, от украинского, от крымско-татарского языков. Но повествовательное течение романа то и дело взрывается азартными играми с языком, характерными для чувственного мировосприятия поэтов. И тогда читатель погружается в атмосферу повышенной метафоричности, неожиданных определений и неологизмов, которые включают его душевные центры к восприятию важнейших незримых вестей о жизни и об их самобытном отражении
Чего стоит одна лишь подчёркнуто метафоричная весть я, где герой-автор предстаёт в образе «Дегустатора слов». В этой метафоре чувствуется крымское винодельческое происхождение: автор работает со словом как дегустатор вин, избирающий слово на вкус. Ещё Дмитрий Тарасенко отмечал эту способность проникновения в природу языковых форм как фирменное митрохинское качество «особого чутья к слову», то есть подчёркивал не интеллектуальную, а чувственную основу его языка.. И в итоге автор представляется не в образе кабинетного гурмана или книжного эстета, а как человек, «непосредственно пробующий виноград с лозы», а человека – от его корней.
То есть через образ «Дегустатора слов» доступно просвечивает авторский метод чувственного познания реалий. Интеллект работает в его художественном поле на незримом уровне, когда из, казалось бы, не связанных между собой эпизодов складывается целостное полотно жизни. Особенно ощутим эффект этого метода в романных отражениях человеческой любви, когда автор вступает в контакт с читателями простыми словами, практически без посредничества абстрактных понятий и без сложных рефлексий. Божьи люди в своих любовных проявлениях подаются автором в обход интеллигентской сублимации и романтического флёра, но у читателя от глубинной правды этих чувств – мороз по коже.
Так же непосредственны отражения любви писателя-поэта к родной земле. Это не внешнее схождение к её красоте в виде восторженных лирических зарисовок: автор, наоборот, поднимает пространство обитания людей до роли полноправного участника драматического течения жизни.
Образ малой родины – Керченского Междуморья (Чёрного и Азовского морей), как раз и наделён самым настойчивым участием автора в движении его романов повестей и рассказов... Родное Междуморье присутствует на всех уровнях повествования, и не в виде пейзажей, а как голос живого лица, камертон всему происходящему, как экзистенциальная граница между земным и небесным. Сосредоточенность вокруг судьбинного места вскрывает неразрывное и плодотворное единство творца с родной землёй. В своём Междуморье художник-философ высмотрел излучаемые им духовные вести. Здесь, в крымском порубежье вселенских противоречий пробуждается духовное чутьё автора и рождается его метафизика Междумирия, наиболее ощутимая в диалогах различных начал бытия.
Так, этическая струна романа озвучивается внутренним диалогом двуединства крови самого автора, потомка русских и ногайских предков: «Всю жизнь я пытаюсь примирить в себе два начала; когда слышу, что ругают татар, вступаюсь за них, когда слышу – ругают русских, защищаю эту половинку своего существа. И та, и другая живущие во мне обиды не в состоянии повиниться одна перед другой, и это разрывает мне сердце…» . В этом вразумляющем Междумирии поэта вызревает духовная линия милосердия, обращённого к обеим сторонам крымской исторической драмы: «Когда-то мои предки ходили на Русь, брали в полон русских людей и, как скот, продавали на невольничьих рынках Кафы и Карасубазара. Это история. И её не зачеркнуть, ибо написана кровью и слезами опять же моих предков. Простили они в потомках своих тогдашних людоловов. Почему бы и нам не простить потомков тех, кто конвоировал нас в ссылку?» . В высказываниях о судьбах народов России устойчиво звучит тональность уравновешенности и великодушия: «И поскольку ты старший, ты должен научиться прощать их и любить <…> я это понимаю, авось научусь большему…» .
В итоге, Крым, предстающий в неисповедимом движении Большого Времени и в искрении сложнейших этических проблем, рецепторами неспешного читателя обязательно будет опознан как онтологический центр авторской художественной мысли в романе.
И вот уже нет сомнений: именно благодаря имманентному дару поэта – мыслить сущностно, В.В. Митрохин и в повествовательном русле своих крымских медитаций находит правильные и точные слова и узнаваемые образы, чтобы зафиксировать труднодоступные онтологические слои исторической явленности Крыма, и при этом обставляет их подробностями живой жизни.
О доминировании крымского фокуса наведения авторской мысли в романе сообщается уже в редакторском предисловии, и эта особенность – его едва ли не самое притягательное оснащение. Благодаря столь детальной сосредоточенности автора на месте обитания земляков, мы наблюдаем ещё один дивный процесс: как геопоэтическая энергия автора трансформируется в душевный и трогательный интерес к своим землякам, а точнее – как сакральность крымского бытийного ландшафта перетекает в таинство любования личностной яркостью близких по крови и духу людей. Их крымская ментальность вскрывается во множестве художественных красок – как щедрый дар читателям от лирической души автора.
Но более всего читательское внимание в этой прозе захватывают сугубо повествовательные особенности: стереофония эффективного взаимодействия исторических слоёв, образов людей, памяти о разных временах, интертекстуальных вкраплений, перекличек с традицией, интерпретаций сложных явлений, геопоэтических восчувствий, и ещё – невероятно прихотливое сплетение временных слоёв и оживших судеб людей, а синтезийно – чарующая атмосфера объёмной и трепетной панорамы жизни. В итоге, читательское сознание закрепляет это творчество ещё и как многослойный палимпсест – воплощение самого сложного способа эпического письма – запись всё новыми впечатлениями жизни по следам ранее запечалившегося в памяти и душе. Этот ощутимый эффект авторского стиля непрямолинейного письма можно с уверенностью причислить к художественным достижениям непрозаического прозаика Валерия Митрохина.
Такая панорама особенно продуктивна для внутреннего развития читателя, потому что, вовлекая его чувства, память и воображение в движение многослойной авторской мысли, пробуждает его собственный художнический потенциал.
Важнейшим итогом погружения в этот романный мир становится новое отношение к прозе этого автора. Пребывание в атмосфере подробных митрохинских отприродных свидетельств присутствия вечных истин в жизни оказалось настолько благотворным впечатлением, что отныне проза Митрохина для меня – не менее важная, чем поэзия, как сфера общения с его творческим миром. А особенности отношений поэта с прозой так выразительны, что могут существенно дополнить и конкретизировать представление о его литературных достижениях.
Конкретизируется и главная читательская задача в дальнейших отношениях с его прозой: не упустить художественные клади прозы как подробные россыпи глубокого поэтического мировидения автора.
Заканчивая это сосредоточенное чтение, понимаю, что в прозе Валерия Митрохина открылось для меня бесценное поле интеллектуального и эстетического удовлетворения.
Что несёт «Алконост» читателю? Для него рассматриваемая книга своего рода путеводитель для истинных крымчан (и не только) увлекающее мерцание этой книги обещает ещё один подарок читательской судьбы – сборник крымских повестей и рассказов, созданных в разные годы пятидесятилетнего творчества человека, представляющего свой крымский род в 10-поколении. И сейчас я открываю в этом новом повествовательном опыте новые отражения чуткой и прозорливой души поэта, не только для себя, но и для тех, кто любит Крым независимо от своего происхождения и проживания.
Надеюсь, что представленные здесь записки о частном опыте освоения поэтики прозы в творчестве Валерия Митрохина помогут этим читателям войти в новую книгу уверенно, во всеоружии предварительных сведений, открыть в её духовной глубине нечто волнующее и важное для полноценного существования души.

Людмила Корнеева,
член Союза писателей России