Прогулка

Андрюха вышел из пустого троллейбуса, быстро перешёл асфальтированную, широкую - в четыре полосы, но почему-то почти всегда здесь пустую дорогу, и пошёл вверх по аллее мимо серого замызганного здания пожарной части к себе домой.

Уже года два прошло, как они обосновались здесь, переехав вместе с матерью с запада их большой и необъятной страны, почти из-под Москвы. Или больше - три, четыре? Он уже и не помнил точно, всё почему-то слилось для него в одну картинку.

Ему не понравилось здесь сразу, не нравилось и сейчас. Не нравился весь этот грязный и бестолковый провинциальный городок. Не нравилась старая кривобокая школа с гнилыми дощатыми полами и психованными училками, куда ему пришлось определиться «по месту жительства» и где поначалу, почти весь пятый класс, его нещадно гоняли и били свои же одноклассники. Не нравилась здешняя весна, похожая на осень, и осень, похожая на весну, а обе они - похожие на грязную, вывернутую всем своим дерьмом наружу бесконечную помойку, наваленную кучами почти возле каждого дома.

Они и переехали сюда в сентябре, тем самым сразу закрепив в его памяти образ-ассоциацию здешних мест. Грязная холодная осень с серыми пятиэтажками, «хрущёвками», как называла их мать. В городке, где они жили раньше, дома были новые, красивые, со светлыми просторными комнатами и весёлыми разноцветными балконами, школа, где он учился – тоже была новая, с несколькими стадионами вокруг себя и большой площадкой для торжественных линеек перед крыльцом.

Там запомнилась сочная зелень кустов и деревьев, здесь же на глаза ему лезли лишь облезлые тополя, кучками собравшиеся в узких просветах между «хрущёвок», и ещё более мерзкая, чем все эти хрущёвки вместе взятые, холоднющая зима, практически без снега, зато в разы холоднее, неприветливей и злее, чем там.

Там люди были спокойные, весёлые. Мамаши со счастливо-мечтательным видом гуляли, не торопясь, с колясками по улицам микрорайонов, продавщицы в магазинах смотрели на тебя совсем иначе, как-то по-доброму, пацаны постарше даже и не думали обижать младших, учителя были такие умные, что ты гордился быть их учеником.

Здесь люди не смотрели вообще никуда, ни на тебя, ни на друг друга, ни вверх на небо. Мрачные бежево-серые манекены с безулыбчивыми лицами, отрешённо шагающие и расходящиеся в стороны по домам с троллейбусной остановки, таких и спросить-то что-то побоишься – не ответят ведь нипочём, даже не взглянут на тебя.

Там был СССР, здесь, всего-то через несколько месяцев лета, его уже не было в помине.

Но, деваться некуда, надо привыкать.

«Жить сейчас стало дорого, сынок, ситуация в стране сейчас такая, НЕ-СТА-БИЛЬ-НАЯ. Поедем назад, там и родня у нас какая-никакая, и люди попроще, и немного поспокойнее нам там будет».

Откуда она вообще взяла вот это вот – будет поспокойнее? Такие пустые и безмозглые фразы откровенно бесили Андрюху. Сама себя пытаешься уговорить-обнадёжить-вдохновить? Ну меня-то сюда не приплетай.

***

Вечер постылый и нудный, как и многие другие такие же. Скудный ужин в компании матери и младшей сестры, дежурные вопросы матери про школу, да уроки, да «как вообще прошёл твой день». Его дежурные ответы с лицом, всем своим видом как бы намекающим о нежелании общаться. Побыстрей завершив скучные семейные ритуалы, Андрюха убегает к себе в комнату.

Курит в форточку один из припасённых бычков, без остановки воровато коротко затягиваясь и оглядываясь на закрытую дверь. А как же, ведь если мать узнает – убьёт. Так она знает ведь, в общем-то, ну не дура же. Смесь свежего табачного дыма с холодным ноябрьским ветерком с улицы, неизбежно расплывающиеся по комнате и дальше вглубь квартиры, учует любой, и особенно некурящий.

Мать всё знает, но делает видок. Всё нормально, всё тип-топ.

Покурив, Андрюха взбирается на кровать с ногами, подтягивает туда же поближе к себе магнитофончик, уже второй час бубнящий принесённую им днём кассету. Скучно.

За окном темно, в квартире холодно и тоскливо.

- Я к Кате, - нехотя, через плечо бросает Андрюха, проходя по коридору мимо кухни, где что-то там у раковины возится мать, и, не дожидаясь ответа, выходит из квартиры.

***

Оказавшись на улице, Андрюха передумывает. Вспоминает про одноклассника Макса, которого нет в школе уже пару недель, и никто не знает, почему, и решает дойти до того. Проведать, покурить.

Идти сравнительно недалеко – десяток домов, всех таких же, как их – чёрных и безликих в опустившейся на район ранней ноябрьской темноте пятиэтажных прямоугольных глыб. Всё одинаковое, и смотреть не на что, пока идёшь.

Пустой двор с турниками, песочницами, мёрзлыми огрызками тополей. Стена дома. Пустой двор, стена дома. Двор, стена дома. Одинокий алкаш, пересекающий детскую площадку по какой-то сложной траектории, спотыкающийся о лавочки и вросшие в ледяную землю камни. Двор, стена.

Пустырь.

До Макса иначе не дойти. Ряд домов, в одном из которых живёт он, находится как раз за этим пустырём, разделившим их район, и выше его. Дальше – объездная трасса и лес, конец. Темнота на этом пустыре – хоть глаз выколи, хотя, казалось бы – куда ещё темней-то? Но все местные ходят именно здесь, через небольшой сосновый лесок с парой изъезженных уже давно дорог, на пересечении которых стоит старый, брошенный, невесть откуда тут взявшийся БТР.

Перекошенный, весь в песке и грязи, пыли, сосновая хвоя на броне, передние люки открыты настежь, словно выпученные шары какого-то зверя, боковые люки криво висят на своих петлях или же вовсе отсутствуют. Внутри ничего нет. Наверное, те, кто его здесь бросил когда-то, ответственно подошли к вопросу и демонтировали всё, что оставлять нельзя, или же местные быстро растащили. Одно из двух. Нет ни проводки внутри, ни сидений, ничего, что по идее должно было бы быть в таком агрегате, только голые сочленения ледяного выстывшего металла сверху донизу. В таком вот убитом состоянии и одиночестве он, наверное, очень органично смотрелся бы где-нибудь на поверхности Луны, а не среди пятиэтажек на краю города, думает Андрюха, проходя мимо.

Ну, и конечно же, внутри всё обильно загажено, иначе просто и быть не может. Заберёшься, заглянешь с любопытством, а отшатнёшься с отвращением. Пойдёшь дальше восвояси.

Не очень-то и хотелось всей этой вашей экскурсии по старой советской технике, спасибо.

***

Макс живёт на третьем этаже и у Макса в квартире сейчас никого, Андрей понимает это сразу, ещё только подходя к подъезду.

И это очень странно, потому что семья Макса многочисленная – он сам, две младшие сестры и мать с отцом, любящие прибухнуть, так что дома у них всегда кто-нибудь да есть, всегда кто-нибудь обязательно откроет пришедшему дверь, а за дверью у них всегда шумно, крикливо, частенько пьяно, и постоянно отвратно воняет едой и стиркой.

Поднявшись на этаж, Андрюха упирается в закрытую, порядком измочаленную, кто только её не пинал за всё время, дверь. Следы от пинков ногами – они пониже, возле пола, а есть ещё парочка хороших таких следов от ударов топором, не иначе, они в районе дверного глазка, и вертикальная рейка, которой оббита дверь, в этих местах кусками отсутствует, обнажая под собой листы фанеры, окрашенные коричневым.

Андрюха стучится пару раз, ему, уже ожидаемо, не отвечают и не открывают. Слегка дёргает дверь за хлипкую ручку, ждёт. Тишина.

Ну вот здрасте, зашёл проведать, ведь как лучше хотел.

На шум выглядывает мужик из соседней квартиры, оскаливается.

- Чего долбишь, пацан? Нет их здесь больше. Вообще нет.
- Как… нет? А где они, а куда…? – Андрюха от удивления теряется в мыслях и словах.
- Считай, что выселили их… Так получается, - Мужик выходит на площадку и закуривает, - Бухать надо меньше… Детей наделали, а на остальное – похрен. Лишь бы ни о чём не думать, не работать толком, водку жрать да в долги залазить… Да чё тебе объяснять, не поймёшь ты, молодой ещё… И у меня занимали, кстати, было дело… И свинтили теперь, бля.
- Переехали они, пацан, - зло повышает голос мужик, - вроде как где-то возле музея декабристов… в деревянный дом у железной дороги. Езжай и ищи там, если сильно надо.

***

Катюха в их кругах считается особой, скажем так, легкомысленной, бесхитростной, потому и отношение к ней примерно соответствующее. Если тебе скучно, всегда можно вот так вот вечерком заглянуть невзначай, постоять в подъезде. Главное дома застать. Ну а уж если застанешь, то она всегда будет рада проторчать с тобой пару часов на площадке, без конца хихикая обо всём и ни о чём.

А ещё Катька – хорошая подруга андрюхиной любови, с которой они разошлись около года назад, та уж и уехала в другой район, и из школы их ушла, и не видит он её теперь уже нигде, кроме как в редких снах, мучительно болючих своими неясными поутру образами. Времени прошло порядочно, а Андрюха всё никак не может её забыть, и всё также втайне по ней сохнет, как в первый день, никому о том конечно же не рассказывая. Так что, ещё и по этой причине он приходит вот так иногда к Катьке, надеясь невзначай обмолвиться на эту тему или услышать какие-то новости «с той стороны».

Катька, выходя в подъезд, любит щеголять фиолетовыми лосинами и короткой юбкой. Лосины – это очень правильный ход с её стороны, Андрюха глаз отвести не может от коленок, обтянутых манящим к себе гладким ярким материалом и за вечер, пока они обтирают перила между этажами, общаясь по душам, не раз внаглую успевает ущипнуть да ухватить, да желательно чтобы повыше. Катя практически не сопротивляется, лишь всё хихикает, как дурочка, больше для виду.

Как ни странно, постепенно Андрюхе становится здесь, в тёмном чужом подъезде, уютно и хорошо с ней. Просто как-то… прямо убаюкивающе-спокойно, что ли. Разговоры становятся всё доверительней, темы для разговоров – глубже и интимнее, они без конца курят, обязательно одну на двоих сигарету из принесённых им, купленных «поштучно» в киоске по дороге сюда. Когда его запасы заканчиваются, Катька выносит из дома тонкие ментоловые («…у старшей сестры из сумочки вытащила, она не слышит, спит уже»). Курят и без конца оглядываются на двери квартир ближайших этажей – не выйдет ли кто? Покурив, разгоняют дым руками, а если кто посторонний проходит мимо них, делают максимально независимый вид, будто бы они тут просто так только что вышли, и «делов не знают», кто же это так начадил.
И снова, оставшись одни, говорят обо всём подряд. Что в голове у Катьки и зачем ей это всё, эти их встречи и беседы, Андрюхе и вовсе неинтересно, но за себя он знает точно – ему просто хорошо постоять здесь и убить время перед сном, прежде чем возвращаться в скучный дом к семье и всем тамошним серым цветом выкрашенным вечерам.

В очередной раз хлопает подъездная дверь внизу. Быстрые, через ступеньку, шаги.
С освещённой тусклой лампочкой площадки третьего этажа к ним, в темноту их четвёртого поднимается… друг Федя. Андрюха удивлён ему и пару секунд пытается переварить появление того, с кривой усмешкой переглядываясь с Катькой.

- Ты откуда тут, как?...
- Как, как, не тормози, - Федя, как и всегда, любит «погнуть» пальцы на ровном месте. Поднимается к ним ближе, останавливается, дышит часто. – Домой к тебе зашёл, мама твоя сказала, что ты «к Кате ушёл».

Действительно, можно было бы и самому догадаться.

- Ты чё, долго ещё тут? Время-то видел, сколько уже?

Времени, конечно, порядочно – почти одиннадцать, ночь на дворе. Давно пора уже домой и с утра в школу, но… Андрюхе так не хочется уходить отсюда, и Федька, будто тот самый «гонец с плохими вестями», вызывает сейчас своим приходом и вообще присутствием здесь, рядом с ними, только густое неудовольствие внутри и ожидание, когда же он снова исчезнет.

Федя будто чувствует это, или же на самом деле уже домой торопится, но, постояв ещё буквально минут пять и без конца как заведённый с ухмылочкой повторяя своё «…иди домой давай уже», прямо как строгая мать, зовущая с балкона, испаряется.

***

То, что у Феди всегда была чуйка на неприятности, в их компании стали замечать немного позже. Не успевало ещё ничего случиться, как он, будто что-то предугадывая, собирался и уходил.

Так оказалось и в этот раз.

Потоптавшись ещё минут двадцать и уже прощаясь, Катя и Андрей слышат, как на площадке ниже их, на третьем этаже, открывается дверь, из которой на площадку вместе с громким рёвом музыки вываливаются несколько пьяных тел, судя по голосам, в количестве не менее трёх. Видимо, там идёт гулянка, и она в самом разгаре. Вышедшие закуривают, обсуждая что-то громко, на матах, с конским ржачем.
Затем замолкают, услышав этажом выше чужие голоса. Всей гурьбой - их и в самом деле трое, и все они пьяные, крепкие, лысые, с борзыми рожами, поднимаются по лестничному пролёту, оценивая ситуацию. Катя и Андрюха лишь молча и вполне себе мирно смотрят на них в ожидании.

Один из пацанов, видимо самый «перекрытый», недолго думая, подходит в упор к Андрюхе, хватает того за ворот расстёгнутой сейчас зимней куртки и молча, как котёнка, чуть ли не волоком тащит за собой вниз. Ставил Андрюху спиной к стене между дверями квартир, уставившись тому в лицо.

Дело плохо.

- Ты кто такой, звать тебя как?
- Андрюха, - Андрей всё ещё надеется, что сейчас случится то самое чудо, которого в таких ситуациях обычно ни с кем не случается – с ним познакомятся, пожмут руку и отпустят.
- Ты где живёшь, Андрюха? – собеседник вроде бы и стоит лицом к лицу с ним, но вовсе не смотрит Андрею в глаза, просто потому, что не может сфокусироваться, настолько он пьян.
- Здесь же я и живу, чуть ниже на этой же улице, за пустырём.
- Андрюха, ты чё пи**шь мне тут, я тебя не знаю.

Друзья ужратого пацанчика стоят рядом и тоже смотрят на Андрея. Курят и молчат, с полупьяной заторможенностью разглядывая всё происходящее здесь сейчас сквозь клубы дыма.

- Андрюх, ты не бойся, ты просто отвечай ему, и всё нормально будет, - успокаивающе, как старший брату младшему, говорит один из них, сплёвывая на бетон пола и отбрасывая ровно туда же свой бычок.

Нереальность происходящего вгоняет Андрюху в ступор. Вот он только что, всего минуту назад, мило и душевно так общался с Катькой, откровенничал о всяком личном, тискал ту в темноте, если момент подворачивался, и вдруг… всё вот так вот резко и ужасно разворачивается совсем в другую сторону, в ту картинку, которую до этого он только в байках одноклассников в школе слышал и втайне радовался, что с ним такого в жизни не происходит.

Затянутая едким дымом тесная лестничная площадка вся в плевках и надписях, трое гопников вокруг, и он. Один, спиной к стене. Андрей судорожно взглядывает наверх – там, где-то в полутьме пролёта молча и испуганно маячит Катя, смотрящая на всё происходящее со стороны.

- …откуда ты, Андрюха? – снова тот же вопрос. Когда вот так вот начинают повторять одни и те же вопросы, это вообще плохо. Это значит, что твои ответы уже никому не нужны.

- Да здесь же я живу, ниже, говорю же… – Андрей вертит башкой, пытается держать их всех троих в поле зрения, хотя – зачем? Что ему это даст?

- Да ты пи**шь ведь мне! – Удар кулаком прямо в лицо прилетает точнёхонько, голова Андрюхи совершенно естественным образом с глухим «бум» бьётся по инерции о стену сзади. В ней, в голове мгновенно наступает космическая пустота, только звон из уха в ухо переливается с красивым таким стереофоническим эффектом. И даже будто бы, прямо как в американских мультиках, звёздочки мерцают на периферии зрения.

Где-то каким-то краешком мозга в только что получившей удар башке Андрюха понимает, что всё ещё хуже, чем он думал, что он попал, причём конкретно, но он всё продолжает стоять и тупить. Он даже не успевает понять, сильно ли его приложили, что разбито, течёт ли кровь.

- Э, постой-ка, постой, - один из пацанов осаживает своего ужратого друга, называя того по имени, которое Андрюха потом и не вспомнит. Отодвигает за плечо в сторону, тот не сопротивляется, лишь покачивается и грохается спиной о чужую дверь, забранную сплошным железным листом, дверь гремит на весь подъезд. Андрюху снова также берут за ворот куртки, шарф, небрежно перекинутый через шею, сейчас свисает уже почти до пола, заталкивают тут же в квартиру, заходят всей гурьбой следом.

Где-то в голове Андрюхи летят похожие одна на другую мысли, которые он даже не осознаёт, всё ещё не придя в себя после удара.

«Плохо…. Плохо ведь дело… помогите…. Что же делать…. Бежать… убьют ведь… И не вырваться уже, не убежать…» Ни одна из них сейчас не является для него руководством к действию, он попросту не может правильно воспринять их, чтобы решиться что-то сделать. И ещё одна картинка, последняя из той, другой, тёплой и такой далёкой реальности – Катя всё также стоит там, на лестнице выше, вцепившись руками в перила, и всё также молча смотрит на всю эту их возню.

Дверь закрывается.

Он оказывается в полутёмной в свете уютного бра в виде трёх свечей, хорошо обставленной прихожей. Откуда-то изнутри квартиры орёт музыка. Тут же в коридоре возле шкафа для одежды стоит небольшая банкетка, обитая мягкой тканью, такие используют чтобы сидя надевать обувь. Андрюху усаживают силком прямо на неё, снова обступают со всех сторон.

Теперь он дико и испуганно смотрит на всё происходящее вокруг снизу и наверх, где над ним нависли все трое пацанов, стоят, заслоняя собой интерьер, закрывая тот самый мягкий приглушённый свет от бра на стене, обклеенной красивыми шоколадными обоями.

Очень даже цивильная квартирка, надо сказать.

Только вот не хочется ему здесь сейчас находиться, ох как не хочется, но его уже никто не спрашивает. Может отпустят-таки? Может просто отпустят и всё? Образумятся может, вот уже сейчас, придут в себя… да что такое они творят-то?!
Бестолковые и бесполезные мысли летят и летят по его уже подбитой черепушке, где-то там внутри, будто каркающие вороны с провода на провод перепрыгивают между домами.

Это уже третья реальность за сегодняшний вечер. Первая – дома, была слишком скучной и постылой, убежал. Вторая – здесь в подъезде с Катей, очень было хорошо. И вот третья.

Ох, как же хочется просто домой, просто оказаться дома, в скучной серенькой их квартирке.

- Так откуда ты, пацан, как там тебя…? – у гопника память видимо уже обнулилась, вот, он уже и имя его забыл.

Андрюхе жутко, ощущения подступающего ****еца просто переполняет его.

- Я ж говорю, пацаны, я свой, местный…

И больше ничего сказать не успевает, слышит лишь всё то же самое гундявое неразборчивое «Пи**шь», которое обрывает его на полуслове, а следом за ним прилетает страшный удар с ноги, туда же, куда и первый удар на площадке – прямиком ему в лицо, в самый центр, в нос. Прямой, качественный, конкретный такой удар всей подошвой зимнего ботинка в поднятое кверху и открыто смотрящее на пацанчиков лицо. Андрюха откачивается назад, но зачем-то пытается удержать равновесие и всё также продолжает сидеть.

Лишь повторяет всё то же самое, хотя его уже и не спрашивают.

- Я здешний, я ж говорю тебе, ты… - ещё удар, опять также с ноги и опять прямо в лицо. Опять страшно и сильно. Откачивается назад, удерживается на банкетке. Ещё один такой же удар. И ещё.

Андрюха не уворачивается почему-то, не орёт, не закрывается руками, не молит что-то там о пощаде, он просто после всей этой серии ударов замолкает, абсолютно уже ничего не понимая. Боли он сейчас не чувствует абсолютно, да и головы на плечах будто бы нет, он не чувствует, не видит, не понимает, что там теперь с его лицом, и есть ли оно вообще, он не чувствует ничего, и мыслей в голове, которые до этого ещё как-то там возникали и летали, прыгая с провода на провод – больше нет.

Пацанчик наконец останавливается. Устал.

Один из его кентов спохватывается. Парни хоть и пьяны, но всё-таки, к счастью Андрюхи, что-то соображают. Оттаскивает пацанчика в сторону, упихивает его в спину куда-то вглубь квартиры, следом поднимает расплывшегося на банкетке Андрюху под локоть, накидывает на него его же шерстяной шарфик, теперь уже путающийся под ногами, открывает дверь на лестницу – вот она, родимая, тут же, всего ведь в шаге была всё это время! - и выталкивает Андрюху из квартиры.

- Всё, иди отсюда, иди давай быстрей-шустрей!

Времени, видимо, прошло всего ничего, совсем мало, потому что Катька, вот она тут как тут, всё также висит в напряжённой позе полубоком на перилах лестницы и с диким ужасом смотрит на Андрея, выдавленного только что из квартиры.

Но Андрею сейчас не до неё.

Пошатываясь, он на полном автопилоте ссыпается по лестничным пролётам - один, другой, третий, - скорей, скорей, пока не передумали, до выхода из подъезда, и оказывается на улице.

Всё также ничего особо не осознавая, просто идёт, почти бежит обратно тем же путём, что пришёл сюда пару часов назад. Выходит за угол дома Кати на дорогу и видит такую чудесную сейчас, прямо спасительную картинку – простор пустыря, абсолютно безлюдного в этот поздний час, который стоит только пересечь, а там, дальше, ниже него - ряд домов улицы и самый первый – их уже спящая пятиэтажка, почти вся тёмная, но такая манящая к себе сейчас.

Не по дороге даже, а наискосок, лишь бы быстрей, лишь бы срезать и дойти, не обращая внимания на канавы и буераки в темноте под ногами, в которые он порой проваливается, подламывая ноги, Андрюха припускает под горку, и лишь через несколько минут, уже подходя к домам, начинает чувствовать стынущее, заставившее его даже застонать неприятное ощущение, всё лицо вдруг резко начинает жутко ломить и выворачивать. И только теперь он понемногу приходит в себя, замедляется, останавливается. Осторожно ощупывает лицо, и понимает, что всё от носа и ниже, шея, грудь, вся одежда под распахнутой курткой, и даже обшлаги и отвороты куртки и часть её капюшона – в уже не липкой, а практически застывшей на двадцатиградусном морозе сплошной корке из его же крови.
Хорошо прогулялся.