Глава 1. Василёк номер 22

Эпиграф:

Где ты «Василёк», есть ли ты ещё?
Чи ти став «Волошкою», чи вже не iснуєш?
Будто бы вчера помню я тебя,
Може й ти мене в спогадах малюєш?

Русско-украинская чересстрочная импровизация



В Павлограде папа устроил меня и брата в ближайший детский сад номер 22 с очаровательным названием «Василёк».

Детсадовский период по-своему забавен, поэтому я отвожу ему отдельную главу. Здесь будут и мифы с фольклором, и искусство, и любовь.

До «Василька» было минут 5 пешком. Мы с братом не очень-то любили туда ходить. Нам и дома было неплохо. Иногда нас отводил папа, и если мы ныли по дороге, он говорил:

– Эх, вот бы мне прийти на работу и услышать: «Первым делом, дорогие дяденьки, съешьте кашу и выпейте какао. А теперь, дяденьки, погуляйте в саду и поиграйте. Погуляли, молодцы, пообедайте. А теперь поспите часика два…» Папа шёл и с удовольствием расписывал умильную картину пребывания взрослых дяденек в детском саду...

Здание садика, двухэтажное, кирпичное, с большими окнами, обрамляла по периметру тенистая территория, разбитая на квадратные участки. Участки были закреплены за группами. На каждом росли деревья и кустарники, имелась внушительная каменная беседка, чтобы гулять и в жару, и в дождь, песочница, горка, какие-нибудь качели и обязательно до середины вкопанные в землю и расписанные масляными красками автомобильные покрышки. Вытянувшись друг за дружкой своеобразным заборчиком, они разделяли участки разных групп. На прогулках мы или сидели на них, или прыгали по ним, как по кочкам.

Моей первой воспитательницей в «Васильке» была Любовь Николаевна. Спокойная и миловидная молодая женщина. У неё были красивые русые волосы, длинные, гладкие и блестящие. Она их собирала на затылке заколкой или заплетала в косу. Меня и Лену Кипарисову забирали поздно, и часто мы оставались в группе втроём. Это было самое лучшее время. Любовь Николаевна сидела за своим столом и что-то писала. А мы с Леной играли в красных девиц, которые идут за водой с коромыслами и вёдрами. Мы клали себе на плечи гимнастические палки, на концы палок навешивали игрушечные ведёрки из наборов для игры в песке, и ходили кругами по группе, распевая а-ля народные песни, слова которых выдумывали на ходу. Кто бы действительно шикарно смотрелся в этой роли, так это сама Любовь Николаевна. В сарафане и с коромыслом в руке она была бы вылитая Варвара-краса, длинная коса. Пою я не очень, но Любовь Николаевна никогда не просила меня помолчать. Иногда после очередной рулады она поднимала глаза от своих записей и смотрела на нас с доброй улыбкой. Не понимая почему и за что, но я чувствовала, что она меня любит. Дети в таких вопросах не ошибаются. Имя Любовь для меня значит то, что оно и должно значить, благодаря моей первой павлоградской воспитательнице.

*

Дети живут в мире сказок. Им их рассказывают, читают, показывают по телевизору. Неудивительно, что они и сами порой выдумывают что-то сказочное. Например, про бабаев. Не знаю, кто первый это придумал, но услышала я про них от своей подружки по садику Лены Кипарисовой.

Однажды солнечным деньком, выйдя всей группой на прогулку, мы с Леной присели на скамеечку в песочнице, которая имела вид деревянной лодки. Покопавшись немного в песке, Лена спросила меня, знаю ли я про Бабаев? Я не знала.

– Бабаи живут в раздевалках за шкафчиками, – сообщила мне Лена.
– Там же нет места.
– Они живут в щелочке между шкафчиками и стеной.
– Но как они там помещаются?
– Они тонкие.
– Как лист бумаги?
– Как дым.
– Хм... А на кого они похожи?
– Смотрела фильм про Старика-Хаттабыча?
– Да.
– Ну вот. В чалмах, в халатах до пяток, и с бородами. А бороды у них ещё длиннее, чем халаты.
– А эти бороды не мешают им ходить?
– Так ведь они не ходят, а летают по воздуху.

Я машинально подобрала веточку тополя, упавшую в песочницу, и стала рассеянно чертить ею на песке, переваривая услышанное, а Лена продолжала:

– Бабаи разноцветные. В общем, у них такие цвета… мама, их называет пастельными.
– Я такие не знаю.
– Ну от них спать хочется: светло-голубые, светло-розовые, светло-жёлтые... Пижамные цвета.
– А почему ты говоришь шёпотом?
– На всякий случай.
– Ты их боишься?
– Нет. Только, когда сплю днём в группе.
– Почему?
– В тихий час, когда мы засыпаем, они вылетают из-за шкафчиков и могут залететь в спальню. Если во сне высунешь из-под одеяла руку или ногу, они окрутят её бородой и утащат за тумбочку. Уже утащили двух девочек и одного мальчика. Некоторые никогда не возвращаются, а те, которые возвращаются, ничего не помнят и говорят, будто не ходили в садик, потому что болели.

Я была впечатлена. На какое-то время бабаи стали моим детским страхом. Мне вообще свойственно периодически чего-то бояться или как минимум о чём-нибудь тревожиться, переживать. Однако, в роли пугала бабаи продержались недолго. Сам факт, что они появляются в дневное время, и против них есть простое средство – не высовывать руки-ноги из-под одеяла, довольно быстро притупил боязнь.

Поскольку детство у меня было благополучным, реальности я не боялась, все мои детские страхи были из области фантастики. Самый первый страх, который я могу припомнить, посещал меня во сне. Время от времени мне снилась Колдунья – маленькая молчаливая старушка в серо-малиновом одеянии. На ней был длинный остроконечный колпак с полями, глухое платье и плащ. Где-то в абстрактной белой и пустой комнате она вылазила из стоявшего посередине большого куба идеальной геометрической формы с безупречно прямыми и тонкими рёбрами и направлялась ко мне. Намерения её были неясны. Она преследовала меня, размахивая магической палочкой. Я убегала, но она откуда-то всегда знала, где я, даже если я пряталась в гостях, и неотвратимо шла по моему следу. Когда она звонила в дверь, сон обрывался. Днём воспоминания о ней, если и всплывали, то не беспокоили меня. Это был только ночной страх.

Если я оставалась с братом дома одна, то сразу вспоминала про книгу «Аленький цветочек». В этой книге жил ещё один мой страх. На одном из разворотов было нарисовано чудовище – заколдованный принц. Я боролась с собой, но в конце-концов, подходила к шкафу, дрожащей рукой доставала эту книгу, листала. В тот момент, когда от страшного разворота меня отделяло одно движение руки, я сощуривалась, чтобы не слишком отчетливо видеть, и переворачивала страницу. Удостоверившись, что мохнатое чудище ещё там, что оно не вылезло и не бродит по дому в поисках меня, я стремительно захлопывала книгу, клала сверху несколько других тяжёлых книг, бросалась на кровать и зарывалась с головой под одеяло. Но лежать так до появления родителей было некомфортно, и потому вскоре я стала заранее готовить «халабуду». Я накрывала стол одеялами, протягивала туда настольную лампу, приносила попить и поесть, и после описанного выше ритуала, бросалась не на кровать, а в халабуду и сидела там. В комфорте. Часто вместе с братом.

Однажды вся семья собралась на кухне ужинать. За окнами было темно. В какой-то момент я вышла в туалет и пошла по коридору. Везде, кроме кухни, был выключен свет, но в гостиной беззвучно работал телевизор. Шёл фильм «Человек, который смеется». Сквозь дверной проём я увидела на светящемся в темноте экране лицо, показанное крупным планом. С воплем «Мама!» я бросилась назад в кухню. Ослеплённая страхом, я не вписалась в поворот, врезалась во входную дверь и здорово ушиблась.

В выпускной группе наш участок был с той стороны детского сада, которая граничила с Санэпидемстанцией. Рядом со зданием этой конторы стояла небольшая дощатая подсобка, её задняя глухая стенка почти вплотную подходила к забору детского сада. Я никогда не замечала, чтобы в эту подсобку кто-то входил или выходил. Однажды я увидела, как мальчишки подбирают камушки и швыряют в дощатую стенку, а потом тихонько подходят к забору и прислушиваются. Я спросила, что это значит, и мне ответили, что там живёт Человек-невидимка. Недавно про него показали фильм по телевизору. Я не смотрела, но слышала, как его обсуждали. Один мальчик предложил мне самой кинуть камень и удостовериться. Я не решалась. Но любопытство победило. Я нашла кусок щебёнки размером с грецкий орех и кинула. Затем быстро подошла к деревянной стене и прислушалась. Внутри кто-то хрипло ругался. Я не знала смысла большинства слов, помню только «гадёныши» и «засранцы». Мальчишки при этом стояли с серьёзными лицами, будто учёные, получившие очередные доказательства существования снежного человека.

– Это Человек-невидимка, – шепотом сказали они. – Он там живёт.

Надо ли говорить, что я стала бояться Человека-невидимку…

*

Кастеляншей в садике работала женщина по фамилии Иваненко, невысокая, очень худая и очень похожая на цыганку. Белый служебный халат оттенял её смуглость и тёмные волосы, убранные в мягкий пышный узел на затылке. В ушах блестели заметные золотые серьги. Она была молчаливая и устало-грустная. Грустная, но не угрюмая. Её сын Колька ходил в нашу группу. Такой же смуглый, как мать, такой же худощавый, но в отличие от неё весёлый, с широкой обаятельной улыбкой. И ещё лопоухий. На своём примере он показал нам, своим одногруппникам, что на свете существует любовь. Он не только не считал нужным скрывать, что влюблён в Лену Юндюкову, но, наоборот, всячески это афишировал. Лена была девочкой, про каких говорят куколка или дюймовочка. Маленькая, хрупкая, но ладная. Наверное, своей миниатюрностью и тёмными волосами она напоминала ему маму. А ещё своей немногословностью. То ли по причине скромности, то ли в силу какой-то другой черты характера, Лена часто вместо слов обходилась мимикой, улыбкой, взглядом. У неё уже были проколоты ушки и в них поблескивали маленькие золотые серёжки. Только кожа у неё была очень светлая и от улыбки на щеках появлялись ямочки.
В начале тихого часа, когда все на время делали вид, что уже заснули, и воспитательница выходила из спальни, Колька приподнимался на локте в кровати, обводил всех озорным взглядом и громким шёпотом сообщал:

– Я люблю на букву Ю. Кто это?
– Ленку Юндюкову, – отзывался кто-нибудь. 
– Правильно, – довольно отвечал Колька.

Не знаю, нравились ли Лене такие публичные признания, но она никогда не выступала против. Думаю, она принимала их как само собой разумеющееся. Далее в игру вступали наши орлы – первые парни на песочнице: Самарский, Крюк и Войтенко. Они тоже называли буквы и ждали от других парней ответов на свои вопросы. Но у них, в отличие от Кольки, каждый день буквы были разные. Девчонки замирали, слушая не прозвучат ли из уст этих отпетых красавчиков их инициалы. Ждали одновременно со страхом и с надеждой, что прозвучат. Бывало и так, что в один и тот же день каждый называл две или даже три буквы.

Когда, наконец, все утихомиривались, я начинала думать о своём, пока не засыпала. У меня было две постоянных темы. Суть первой состояла в том, что я мысленно произносила фразу «когда-нибудь я умру» и прислушивалась к её отзвуку. Поначалу никакого отзвука не было. Тогда я повторяла эту фразу ещё раз и снова прислушивалась, пытаясь осознать, что это значит. Я пускала в ход дополнительные уточняющие фразы: меня не будет.., не будет совсем…, то есть нигде…, никогда…, ни для кого…, и для меня самой никогда ничего не будет... (религия считалась о_пиумом для народа, и ни о каком загробном мире и царствии небесном я не слыхала). Наконец, смысл фразы доходил до меня в полной мере. Меня окатывало волной ужаса, я проваливалась в чёрную дыру. Ужас достигал пика, у меня вспотевали ладони. После этого напряжение спадало, и я с облегчением выныривала обратно. Я говорила себе: спокойно, я жива. Не стоит об этом думать. И больше я об этом не думала. До следующего тихого часа.

На второе, в качестве заслуженного отдыха от потрясения, которое сама же себе и устраивала, я крутила в голове любимое, придуманное мной кино, с собой в главной роли. А-ля «Анжелика – маркиза ангелов». Вот, я еду в карете. Красивая, как никто. В шляпе с перьями, в дорожной амазонке, с веером, усыпанным драгоценными камнями. И вдруг погоня. Кто-то нехороший, но обезумевший от любви ко мне, настигает мою карету на чёрной лошади, чтобы похитить меня и увезти в свой замок. В отчаянии я роняю на колени веер, заламываю руки и страстно молюсь на итальянский манер: «Мама мия, Санта Мария!» Но тут слышу стук копыт ещё одной лошади. Кто-то на белом коне начинает настигать моего преследователя. Прямо во время бешенной скачки белолошадному удаётся повергнуть наземь своего противника. Он больше не опасен. Проскакав ещё немного, кучер останавливает карету, мой спаситель, гарцуя у окошка, объясняется мне в любви и увозит на своей белой лошади к себе в замок (и мы с ним прямо как на обложке книги «Расскажу вам сказку»). Подданные, ликуя, встречают нас у ворот. Мы живём вместе долго и счастливо… Я пыталась нарисовать себе портрет благородного всадника. Но именно потому, что лицо его задумывалось нереально красивым, черты всё время расплывались и не хотели фиксироваться в постоянном и ясном образе. Получалось что-то среднее между Крюком и Войтенко, с перекосом то в одну, то в другую сторону. Было в нём что-то и от Самарского, но я считала, что он слишком много «рисуется», а это лишало его в моих глазах некоторой доли мужественности. Чем больше я пыталась разглядеть лицо принца, тем больше оно расплывалось, расплывалось, и я засыпала.

Однажды мама попросила тетю Ингу, жившую этажом выше, забрать меня из садика заодно с её дочерью Светой. Мы были в одной группе. По пути домой Света то и дело заговаривала о Самарском. Самарский то, Самарский сё. Она пыталась донести до своей мамы, что он совсем обнаглел, и что шарики у него закатились за ролики. Время от времени она обращалась ко мне: «Скажи, Оль?». Я подтверждала. «Представляешь», – говорила Света, – «сегодня этот Самарский, не спросив воспитательницу, включил пластинку и начал танцевать брейк перед моим столом». «Ну ничего себе!» – отвечала тётя Инга. «Ага, а сам ещё не прожевал яйцо после завтрака!» Я подтверждала. В итоге, уже стоя в лифте, тётя Инга не выдержала и, улыбаясь во весь рот, спросила:

– Девчонки, вы что влюбились в этого Самарского?

Мои глаза тут же уткнулись в пол, щёки и уши запылали, и я сказала:

– Нет, ещё чего.

Оказалось, что мы со Светой ответили хором. Тогда я поняла, что не смогу быть, как Колька. Даже если ошибочное предположение на эту тему может ввести меня в крайнюю степень смущения, что уж говорить о том, чтобы публично признаться или показать, что я по-настоящему в кого-то влюбилась. Нет, это всегда будет тайной, решила я тогда.

После тихого часа игра с буквами продолжалась. Три добрых молодца гонялись за своими избранницами, буквы которых они сегодня назвали, будто играли в салки. Но осалить их они должны были поцелуем в щёку. Если им это удавалось, то где-то там в их командном зачёте ставилась невидимая галочка. Девчонки визжали и подбегали к воспитательнице. И кавалерам, как котам, которые охотятся на голубей, приходилось выжидать следующего удобного случая.

Колька же ничего такого не делал, а просто тихо-мирно дружил со своей Ю, относил за ней посуду после обеда и так далее. Каждый день он стабильно называл её букву. Интересно что, когда мы фотографировались для альбома, фотограф, как это иногда бывает, сделал не групповую фотографию, а много индивидуальных портретов, совместив их потом на одном листе в овальчиках. Так вот, на общей фотографии Колька и Лена Юндюкова оказались рядом.

Одну девочку никогда не называли. Ничего явно некрасивого в ней не было. Лицо, как лицо. Причёска, бантики и сарафанчик – всё аккуратное. Но она была крупненькой и смахивала не на маленькую кошечку, как другие девочки, а на телёночка. Эту девочку забирали домой раньше всех. Всегда мама. И всегда с громогласными возгласами. Едва она переступала порог группы и кивала воспитательнице, как тут же принималась звать свою дочь:

– Ну, где там моя принцесса?! Где моя красавица!? Где моё золотко? Где моя королевна?

Какими только превосходными эпитетами она её не награждала. Причем абсолютно искренне. Для этой мамы её дочка и впрямь была лучше всех. Куда-там Юндюковой и прочим. Думаю, что для некоторых из нас слова «принцесса» и «королевна» ещё какое-то время ассоциировалось именно с этой немного неуклюжей и чуть косолапой девочкой. Никому и в голову не приходило её дразнить, чтобы не связываться с её мамой. Но дело было не только в этом. У неё был такой спокойный и непоколебимо уверенный в себе вид, что казалось никакие дразнилки не могут её задеть. Она просто не примет их на свой счёт. Может быть этой девочке не очень повезло с изяществом, но зато очень повезло с мамой.

Кстати, единственным человеком, кто переплюнул Кольку в амурных делах оказался мой собственный брат, который к тому же был на два года младше. Однажды маму по телефону вызвали с работы в садик. Когда она пришла, благо город небольшой и всё относительно рядом, молоденькая воспитательница дрожащей рукой положила ей на ладонь золотое обручальное кольцо. Кольца у родителей были массивными, и они их не носили, а хранили в футлярчике в секретере. На этом основании мой брат решил, что они родителям не очень-то и нужны, и решил преподнести мамино кольцо своей избраннице. Но размер не подошёл, да и вообще не сложилось.

Иногда в четверг нам говорили: завтра принесите 10 копеек на мультики. Это означало, что в пятницу утром к воротам детского сада приедет киноавтобус, с закрашенными окнами и разрисованный снаружи мультяшными персонажами. Группа рассаживалась в автобусе, как в кинотеатре. Водитель автобуса, дядя Ваня, показывал на экране, которым завешивал кабину, мультики: «Ну, Погоди», «Винни-Пух», «Волшебное кольцо», «Летучий корабль», «Подарок для самого слабого» и др. Больше нигде и ни разу я не видела таких «кинотеатров». А было здорово. Одни и те же мультики дома и в таком автобусе – большая разница. Впрочем, в то время мультики по телевизору показывали весьма дозировано, по 10-15 минут, и только по воскресеньям дольше. Как правило, в день мы смотрели только пару мультиков. Один мультик в небольшой вечерней передаче «Спокойной ночи, малыши» и другой в аналогичной «На добрАнич диты». Так что автобусные показы были не лишними.

Кроме сказочного фольклора был в садике и другой. Например, рифмованные поговорки и присказки: «так тебе и надо, курица-помада», «жадина-говядина, солёный огурец, на полу валяется, никто его не ест» (вместо жадины-говядины могла быть ябеда-корябеда), «деловая колбаса, на верёвочке оса», «воображала хвост поджала и под печку убежала», «повторюша-хрюша», «рёва-корёва» и т.д. На первый взгляд они феерично бессмысленны, абсурдны. Однако любой детский психолог прочитает целую лекцию об их разнообразных и важных функциях. Он скажет про способ подвести итог жизненной ситуации; передать отношение к неподобающему в коллективе поведению; про возможность, не прибегая к физическому насилию, выплеснуть эмоции, обиду; про психологическую защиту – обесценивание обидчика насмешкой, и про то, что рифма и звуковой абсурд усиливают эмоциональный эффект насмешки…

Анекдоты не слишком ходили. Ещё было мало жизненного опыта, чтобы их оценить. Зато была хулиганская игра в вопрос-ответ, которая заканчивалась хохотом того, кто спрашивал, и обидой того, кто отвечал. Иногда с погоней последнего за первым.
Например, один говорил другому:

– Скажи Аврора.
– Аврора.
– Снимай трусы без разговора!

Или

– Скажи полотенце.
– Полотенце.
– Твоя мама любит немца.

На этот случай тоже существовали магические фразы. Вместо погони, чтобы сравнять счёт, достаточно было сказать:

«Тебе смешно, а мне обидно,
тебе г..но, а мне повидло».

На прогулке мы учили друг друга рисовать палочками на песке звёзды. Это надо было уметь обязательно. И тут же с опаской дрожащими руками рисовали фашистский крест. После чего нужно было как можно быстрей на него плюнуть и тут же затереть ногой до полного исчезновения контуров. Звёзды и фашистский крест тоже были частью нашей детской мифологии, как добро и зло, как Христос и Сатана у тех, кому читают Библию. Не затереть свастику считалось страшным преступлением. Если бы кто-то не затёр, на него тут же бы пожаловались воспитательнице.

*

Однажды на выходных папа взял нашу книжку «Гуси-Лебеди», толстый грифельный карандаш, и мы отправились в садик. В этой книжке были очень яркие и красочные иллюстрации художника А. Савченко. Я гуляла на пустой площадке своей группы, пока папа, открыв книгу и посматривая на разворот, наносил на внутреннюю стену беседки, загрунтованную белой краской, контуры будущего рисунка. Вот появилась стая гусей-лебедей. Вот стало ясно, что они летят к лесу. А вот на спине у гуся появился Иванушка. На нём рубашечка в горошек. Наконец, внизу нарисовалась Алёнушка, которая, простирая руки, бежит вдогонку по полю. Тут же в беседке стояла воспитательница, она тоже посматривала в книгу и раскрашивала нанесённые папой контуры цветными масляными красками. В следующий раз в другой беседке папа нарисовал репку и всю честную компанию, которая тянула её из земли. А на стену в актовом зале он скопировал персонажей популярных в то время открыток Зарубина (зайка и мишка играют в хоккей, а ворона, свесившись с ветки рябины, вбрасывает шайбу). Получилось красиво. Отец хорошо рисовал. Каждый раз, когда я видела папины рисунки в садике, я гордилась им.

*

Изредка мне приходилось посещать детский сад и летом. Видимо родительских отпусков и помощи бабушек и дедушки не хватало на весь сезон. Летом детей было мало, и из них формировали «дежурные» группы, приставляя к ним «дежурных» воспитательниц. Воспитательницы хорошо знали только тех детей, кого воспитывали в течение года, а остальные для них были «новенькими». Однажды, попав в такую группу, я увидела, что все вокруг незнакомые. Мне стало неуютно. Я, как и большинство детей, любила постоянство и в окружающих лицах, и в обстановке. В обед я побыстрее всё съела и пошла спать, чтобы странный день поскорее закончился, и пришла мама. Тихонько пройдя в спальню, я разделась, легла в кровать, накрылась с головой, высунув из-под одеяла только нос (на случай бабаев) и почти сразу уснула. Когда я проснулась, все уже встали. В спальне никого не было. Кровати были застелены. Я оделась и вышла в общую комнату. Но… там тоже никого не было. Неужели они уже пополдничали и ушли на прогулку? Я выглянула в окно: на площадках ни души. Я стала бродить кругами по группе, пытаясь понять ситуацию. Я была совершенно одна там, где обычно шумно и людно. Мне сделалось не по себе. Казалось, что все предметы уставились на меня в молчаливом изумлении. Можно было бы воспользоваться одиночеством и поиграть в игрушки на мягком ковре, в уютном игровом уголке, без вредных девчонок, которые всегда ухитряются прибрать к рукам всё самое лучшее. Но именно сейчас играть не хотелось. Я вспомнила про бабаев, вернулась в спальню, стащила с кровати одеяло и набросила себе на плечи. Потом подошла к зеркалу и зачем-то стала всматриваться в своё отражение на фоне пустой комнаты. Я не понимала, где больше реальности, там, за стеклом или по эту его сторону. У меня зазвенело в ушах от тишины, и я решила петь песни. Те самые, которые про красных девиц. Но и песни не пелись, как следует. Дальше «Ой, мамушки, ой, нянюшки» я не продвигалась. А ведь это было совсем из другой оперы. Когда после или во время болезни мне назначали уколы, мама водила меня в детскую поликлинику. При виде шприца я начинала голосить, как резаная: «Ой, мамушки, ой нянюшки, Спасите! Помогите!» Медсестры так и прозвали меня: «Ой, мамушки, ой, нянюшки пришла». Оставив песни, я вдруг вспомнила про заведующую. Я же могу выйти из группы и пойти к заведующей! Заведующую я бы узнала из тысячи. Только у неё одной голубые волосы. Вернее голубоватые. Думаю, что на самом деле они были седые, просто она их чем-то подкрашивала, и они приобретали благородный голубоватый отлив. Это было даже красиво или стильно, как сейчас говорят. Не знаю почему она выбрала именно такой цвет и стиль. Не потому же, что была заведующей д/с «Василёк»? Я решила найти её и рассказать, что я всё проспала, что всех детей уже забрали, а когда моя мама пришла, новая воспитательница сказала ей, что меня уже забрали. Мама ответила: «Ну ладно» и ушла домой. Именно так я видела ситуацию. Я вышла в раздевалку и толкнула дверь, но она оказалась заперта. Тогда я поняла, что останусь здесь навсегда. И с этого момента я начала плакать. Сидя в одеяле на низкой скамейке возле запертой двери.

Вдруг в замочной скважине лязгнул ключ и дверь отворилась. Какая-то тётя в рабочем комбинезоне удивлённо спросила, что я здесь делаю? Я рассказала ей сквозь слёзы историю, предназначенную для заведующей. Она взяла меня за руку и отвела в другую группу. Там меня встретила утренняя воспитательница. Оказывается, я не так уж и долго спала, тихий час ещё не кончился. Сразу после обеда воспитательницу попросили перевести детей в другую группу, так как эту начнут готовить к покраске стен. Она не заметила, что я уже пошла спать и как только все поели, перевела их в другое помещение, а я осталась.

Меня не отправили досыпать, а разрешили играть в игрушки. И я с удовольствием играла, пока остальные спали. А потом за мной пришла мама. По дороге домой она уверила меня, что, если ещё раз случится подобное, она не скажет «ну, ладно» а будет искать меня, пока не найдёт.

*

Дальше я расскажу то, что не лезет ни в какие ворота, и покажется бредом или детскими фантазиями, каковыми их и считали мои родители, но я точно знаю, что это не бред, так как выдумать такое я бы не смогла.

Каждый год воспитательницы и нянечки были новыми. Видимо они все специализировались на определенном возрасте. И однажды моя группа попала к ужасной няне. Внешне в ней не было ничего особенного: невысокая, полненькая, круглолицая, с маленькими глазками и химической завивкой на коротких волосах. Но впечатление о её ординарности было обманчивым.

В обед она хотела, чтобы мы быстрее поели и постоянно подгоняла нас, устраивая соревнования, какой стол раньше справится с едой. Чем быстрее мы поедим, тем быстрее отправимся спать. Чем быстрее уляжемся, тем больше у неё будет свободного времени до нашего пробуждения. Всего было четыре стола, за которыми в кружок сидели дети. По краям стояли тарелки, в центре – стаканы с компотом. Его надлежало пить в последнюю очередь, на десерт. Заранее наметив победителя (не тот стол, что уже закончил есть, а тот который лидировал в гонке) она доставала из шкафа пыльный флажок (с такими дети ходили на первомайские или ноябрьские демонстрации) и ставила в знак победы в один из стаканов с компотом, который кому-то ещё только предстояло выпить.

Один мальчик иногда писался во время сна на тихом часе, и она громогласно обещала отрезать ему понятно что.

Меня она попыталась однажды заставить съесть жир от мяса, который я никогда не ела. Она не отставала от меня до тех пор, пока мой желудок не вывалил ей обратно и злополучный жир, и все съеденное до него. Ей пришлось убирать. Что мне в таком случае отрезать она не знала и поэтому больше ко мне на тему еды не приставала.

Но всё это цветочки. Под крышкой стола она хранила деревянную киянку с цилиндрическим бойком. Когда воспитательница выходила и просила её присмотреть за нами, она усаживалась за её стол, а нам говорила сесть на стульчики в другом конце комнаты и тихонечко сидеть, ждать воспитательницу. Она сидела молча, не пытаясь чем-то развлечь нас или занять. Когда мы начинали шуметь, она доставала киянку, поднимала её над головой и говорила:

– Кидаю раз…

Если не наступала полная тишина, она продолжала:

– Кидаю два…

Если кто-то продолжал говорить, она нацеливалась уже конкретно на него и говорила:

– Кидаю три.

Обычна наступала тишина, и она убирала киянку на место.

Но изредка она её все же кидала. Не на поражение, а так, чтобы киянка приземлилась рядом с говоруном и напугала его. Однажды эта киянка, отскочив от ковра, рикошетом задела мне по ноге. Было не так больно, чтобы заплакать. Я потёрла ногу и посмотрела на неё.

– Извини, я не хотела, – сказала маньячка.

Родители не верили. Тем более, что это происходило не часто, и жалобы были не постоянными.

Однажды я шла с мамой по улице и повстречала эту метательницу молота с двумя маленькими детьми, которых она вела за руки. Мама поздоровалась, улыбнулась и спросила светским тоном:

– Внуки?

Та улыбнулась и кивнула в ответ, мол, да, внуки.

Я во все глаза смотрела на этих детей, и когда они прошли мимо, несколько раз выворачивала шею в их сторону. «Бедные», – думала я. – «Или может, в них она ничего не кидает?»

Впрочем, через некоторое время она всё-таки сама нас покинула. Подозреваю, что кто-то из родителей лучше знал жизнь и был способен поверить в такое. Наверное, кто-то всё же пришёл и задал заведующей такой невинный, дежурный вопрос: «А почему в наших детей кидают молотком?»

*

В «Васильке» я узнала про пятнадцать республик – пятнадцать сестёр (нам показывали пятнадцать деревянных куколок в национальных костюмах). И про самую большую в мире нашу страну. И что Красная Армия всех сильней. Она навсегда победила и буржуинов, и фашистов. И мне было очень приятно это слышать и в это верить. Я думала: как же мне повезло, ведь у меня всё самое лучшее: и семья, и страна. На художественном материале (рассказы, стихи, песни) у нас формировали положительный образ Родины. Например, в садике я узнала песню «Солнечный круг, небо вокруг». Ещё помню, как нам читали Маршака «Рассказ о неизвестном герое», про то, как парень спас девочку из пожара. Там были такие строки:

Среднего роста,
Плечистый и крепкий,
Ходит он в белой
Футболке и кепке,
Знак «ГТО»
На груди у него.
Больше не знают
О нём ничего.

Благодаря этому стихотворению я усвоила, что настоящие герои скромны и не выпячивают свои заслуги.

А если бы не читали, не рассказывали, что бы осталось? Ну, например, такое:

– Скажи: ракета.
– Ракета.
– Твой папа – начальник туалета.



Из книги «Как хорошо мы плохо жили».