Прощание

(рассказ)
Осеннее утро выдалось на удивление тихим. Даже город, обычно суетливый и шумный с самого рассвета, будто затаил дыхание. Трамваи, которые всегда трезвонили у пешеходного перехода, сегодня молчали. То ли все пешеходы вдруг стали соблюдать правила, и не подходить к рельсам, то ли водители, только что вышедшие на маршрут, ещё не успели стать нервными.
В старой хрущёвке, в маленькой однокомнатной квартире на пятом этаже привычно пахло кофе и борщом, а ещё чем-то горьковатым — от этого щиплет в носу, у женщин наворачиваются слёзы, у мужчин першит в горле. Так пахнет разлука: воздух становится густым от недосказанности и горьких слов.
Артём стоял на кухне у окна, спиной к комнате. Он был в военной форме и смотрел вниз, где таджик дворник в жёлтом жилете неторопливо сметал опавшие листья — будто стирал с асфальта последние следы его мирной жизни. За спиной тихо всхлипывала Алёна. Не навзрыд не отчаянно — так плачут женщины, когда стараются быть сильными, но сердце не слушается.
— Не надо, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Не разводи сырость. Я не смогу уйти, если ты будешь плакать.
Алёна подошла, вытерла слёзы, встала рядом с Артёмом и прижалась щекой к его плечу. На ней было лёгкое домашнее платье в мелкий цветочек — он любил, когда она его надевала. В нём она казалась совсем юной - почти девочкой, хотя они уже пять лет были вместе.
— Ты ведь вернёшься? — прошептала она.
Он помолчал. Не потому, что не хотел обещать, а потому что знал: есть вещи, которые нельзя обещать.
— Я сделаю всё, чтобы вернуться, — наконец ответил он. — Но главное — чтобы ты, мама и все, кто здесь, жили мирно, спокойно. Чтобы у вас был рассвет, обычный день, работа, тихая ночь и мирное небо. Ради этого я сейчас должен идти.
Она хотела спросить: а если…, хотела произнести эти страшные слова: а если не вернёшься? Но он мягко накрыл её рот ладонью и тихо произнёс:
— «А если» — не надо. Не думай об этом. Если будет что-то важное, придёт письмо. А сейчас просто поверь: всё будет, как суждено.
В прихожей уже стоял собранный рюкзак — большой, тёмно оливковый, с нашивкой отряда. Артём подошёл, проверил застёжки, подтянул лямки. Всё было готово ещё с вечера, но он снова и снова трогал вещи, будто надеялся: если всё будет ровно лежать, то и жизнь пойдёт как надо.
— Знаешь, — вдруг сказала Алёна, — когда ты поёшь свои любимые песни под гитару, мне кажется, что в них есть что-то про нас. Про то, как люди держатся друг за друга, даже когда приходится расставаться. Ты ведь сегодня почти не спал.
Он улыбнулся — впервые за утро.
— Песни — это не про нас, это про долг. Кто-то должен стоять там, где страшно, чтобы другим было спокойно. Отечество защищать — это про долг. Мужчины всегда защищали свои семьи, свой дом, родных и близких. Я просто не имею права прятаться. Помню, как мой дед говорил: мужчина — это тот, кто способен на поступок.
Она не стала спорить. Только достала из ящика стола, видимо, заранее приготовленный маленький свёрток, перевязанный простой бечёвкой.
— Возьми это. Там ничего особенного: твоя любимая закладка с картой, фотография, где мы на берегу и ещё… маленькая иконка. Пусть это будет твоим талисманом и хранит тебя там.
Он взял свёрток и бережно положил его в боковой карман рюкзака. Не для суеверия, а потому что это было её тепло, её забота, её способ сказать: «Я буду ждать». Потом молча обнял, поцеловал Алёну, достал свёрток из рюкзака и переложил во внутренний карман армейской куртки — ближе к сердцу.
На лестничной площадке было прохладно. Он остановился на пороге, обернулся. Она стояла в дверях, бледная, но прямая, стараясь не дрожать: это был не озноб холода — просто нервы и напряжение момента дошли до предела.
— Тёма, я тебя очень люблю… Вернись, пожалуйста! — прошептала она и молча сунула ему в руку связку ключей от квартиры. Он машинально положил их в карман.
— Тебе меня не понять, — тихо произнёс Артём почти про себя. — Ты имеешь право меня не простить, если, когда-нибудь покажется, что я выбрал не тебя. Но я еду воевать, чтобы у тебя был этот мирный рассвет, чтобы ты могла просто жить без страха, не оглядываясь на каждый шорох.
Она шагнула вперёд и обняла его крепко, до слёз, до перехваченного дыхания.
— Я понимаю, — прошептала ему в плечо. — Просто возвращайся. Этого достаточно.
Автобус ждал у подъезда — с затемнёнными стёклами и погашенными фарами. Артём в последний раз посмотрел на окно, где она стояла, махая ладошкой, прижавшись лбом к холодному стеклу. Он снял с плеча рюкзак и зашёл в открытую дверь военного автобуса.
Когда автобус тронулся, набирая скорость, повернул на перекрёстке и скрылся из виду, Алёна ещё долго стояла у окна, смотрела на опустевшую дорогу и думала о том, как скажет матери, что сама отпустила его. И что правду рано или поздно всё равно придётся сказать.
А в салоне автобуса в это время три десятка мужчин в военной форме молча ехали в неизвестность. Лица их, как и у Артёма, были суровы и напряжены. Артём достал из внутреннего кармана свёрток, бережно развязал бечёвку и осмотрел содержимое. В нём находились не просто вещи, а целый мир, который он обещал защищать. Тот мир, куда он просто обязан вернуться.
Сейчас, оставшись одна, она, может быть, впервые поняла, насколько была счастлива, когда Артём был рядом. Да, за пять лет у них бывали конфликты, и ревность у неё тоже была. Но сейчас она отчётливо осознала, насколько любит и дорожит своим мужчиной. Алёна села на стул.
«Вот дура то… — пронеслось у неё в голове. — Надо было хоть на минуту присесть на дорожку. И в церковь вчера вместе сходить…» Глаза сами собой наполнились слезами. Алёна опёрлась локтями о стол, обхватила голову руками и заревела — в голос, без попытки сдержаться, от осознания того, что теперь каждую минуту будет со страхом ждать звонков и писем. Рукава платья моментально промокли от слёз, нос распух, на ткани растеклась тушь с ресниц. А она всё молила Бога оберечь и сохранить своего любимого — лучше которого нет и никогда не будет.