Двадцать третий философский трактат

                Двадцать третий философский трактат


*  Критически осмысляя порядок-беспорядок окружающего нас «бытия», как будто претендующего здесь и сейчас показаться и предстать высшей степенью реального и полнотой действительного, укоренённой в пространстве и времени, – всматриваясь в затейливые коловратности человеческого удела, обусловленного пребыванием среди такого порядка-беспорядка «бытия», принимая эфемерность наличного за чистую монету, невозможно отделаться от мысли о том, что априорно человеческое «Я», по сути, ничего не знает, апостериорно же оно усвоило лишь одно: оно усвоило, что его ожидают грядущая смерть, несуществование, ноль небытия. Но если никаких врождённых знаний нет, а всё человеческое знание, в сущности, сводится к осознанию человеком своей конечности, смертности, то подобная «диспозиция», следует признать, вовсе не является достаточным основанием для потребительского, утилитарного отношения к порядку-беспорядку «бытия», выстроившемуся, «витийствующему» и коснеющему вокруг, окрест человека. Несовершенство наличного – не повод взирать на наличное с точки зрения собственной выгоды. Соприсутствие несовершенному, подспудно вселяя тоску (или мечту) о совершенном, ввергает человеческое «Я» в незамкнутый круг контекстуальных (а значит, незавершённых) результатов, которые – в силу своей эпизодичности – таковыми, контекстуальными, не являются и пред «лицом» небытия несущественны. Именно здесь, в этой каверзной ситуации, вступают в свои права самообман, самообольщение – иллюзии, будто бы отгораживающие «Я» от хрупкого механизма действительности, действительно заявляющей о своей недействительности.      

*  Отношение человека к порядку-беспорядку «бытия», бытия, данного, явленного здесь и сейчас, – это отношение актёра, оказавшегося в плену у сценических декораций. В сущности, человеческое «Я» – это тоже декорация, декорация декорации, и квази-бытие «Я» в эмпирике, на уровне чувственно-телесного, чувственно воспринимаемого сущего, представляет собой не что иное, как бутафорское размежевание «Я» с самим собой, размежевание, расторгнутость, потерянность «Я»-муляжа среди фальшивых декораций псевдо-существования, псевдо-бытия и псевдо-смыслов.   

*  Неспособность разума постичь самого себя, обусловленная и объясняющаяся тем, что человеческий мозг не в силах до конца познать самого себя, – невозможность для человеческого мышления стать тождеством познающего субъекта и познаваемого объекта, – предположение сознания о том, что оно, сознание, действует рационально благодаря некоторому присутствующему в нём иррациональному элементу, – все эти когнитивные (гносеологические, познавательные) ракурсы, вовсе не являясь окончательными вердиктами в пользу идеи непознаваемости человека, не могут (а значит, не вправе!) избавить человеческое «Я» от назойливых подозрений в том, что интеллектуальное, ментальное – не центр и не доминанта человеческого «Я», как и от мысли о том, что в нём, в человеческом «Я», отсутствует метафизическая начинка – отсутствует общезначимый принцип, способный возвысить «Я» над посюсторонней обыденностью и устремить его в потустороннюю, трансцендентную сферу. Несовершенство познавательных регистров может истолковываться и как путь, ведущий к опровержению идеи гегемонии интеллекта в человеческом «Я», и как обстоятельство, полностью опровергающее метафизические притязания человека, ибо разум из-за своей ограниченности и «ущербности», во-первых, не способен в полной мере стать апологетом рациональности, а во-вторых, не в силах ухватить, уловить, выявить метафизическое, таящееся в недрах иррационального. Такая двойственность – не парадокс, а наличная данность разума, ограниченного своим несовершенным разумением.    

*  Но следует подчеркнуть и иное: ограниченность, неполноценность и ущербность познавательных регистров, присущих человеку, – не путь к тотальному агностицизму и бескрайнему пессимизму. «Я знаю, что я ничего не знаю, или знаю, что знаю очень мало» – уже некоторое знание, выводящее мыслящее «Я» из агностического тупика, в котором неизбежно зреет экзистенциальный, онтологический пессимизм.   

*  Осмысляя порядок-беспорядок вещей, окружающий нас со всех сторон, мы должны понимать, что вещь, в сущности, тройственна, ибо она обладает началом, серединой и концом, а триумвират категорий «порядок», «беспорядок», «порядок-беспорядок» навязан вещам гносеологическим субъектом – «Я», которое в свою очередь распадается натрое: (1) на концептуальное, то есть понятийное, (2) на вербальное, то есть словесное, и (3) на агентное, то есть действенное, действующее. Человек мыслит одно, говорит, изрекает совсем другое, а делает иное, – и концептуальная, вербальная и агентная сферы в «Я» никак не связаны между собой. Три этих «функции» субъекта, человека – не вещь; и если вещь триедина, то между тремя этими человеческими «регистрами» нет ничего общего.      

*  Единственным критерием истинного бытия является равноправный союз любви и мышления. Иными словами, человек есть, существует, если он, любя, мыслит и, мысля, любит. «Я» существует в той мере, в какой оно актуализирует своё мышление и свою любовь. Но следует понимать и то, что мышление, мыслящее без любви, как и любовь, любящая вне мышления,  представляет собой неполноценную форму существования, которая не в силах претендовать на подлинное, истинное, цельное, целокупное бытие. 

*  Мышление, функционирующее без любви, не может не обернуться бездушным рационализмом, а любовь, отвергающая мыслительную деятельность, балансирует на грани идиотизма. (Лишите мышление любви, и оно перерастёт в бесплодную и жестокосердную логистику. Отберите у любви мышление, и она обернётся елейным безумием, утонет в иррациональной чувственности или превратится в паточное юродство.) 

*  Но союз истинного мышления и истинной любви вовсе не означает их абсолютного тождества: они – «всё-таки» не одно и то же. Их истинная гармония заключается в их равноправном взаимодополнении и деятельном взаимооплодотворении.

*  Если я мыслю, любя, и, любя, мыслю, то, следовательно, аз есмь. Amo cogitatione, cogito amore – ergo sum. И даже если интеллектуальная, ментальная любовь – это круглый квадрат, а ум любящий – это квадратный круг, всё равно: взаимодополняя друг друга, эти регистры человеческого «Я» возводят его, человека, на пьедестал истинного бытия.

*  Воображение – вот истинный посредник между любовью и мышлением, именно воображение сочетает в себе любовное, то есть, в сущности, иррациональное, и мыслительное, то есть, по сути, рациональное. Посредством воображения любовь и мыслительная деятельность способны обрести гармонию и действенный союз друг с другом.   

*  Сила интенциональности (направленности) сознания заключается в её необоримой способности направить сознание на себя, то есть в  свойственной ей возможности  сделать сознание не только субъектом, но и объектом познания. Вопрос о самом себе – грандиозное завоевание человеческого сознания, даже если подобное вопрошание приводит его к неутешительным, негативным результатам.

*  Стремление к познанию глубинного смысла вещей прекраснее самого познания глубинного смысла вещей; и правота этой мысли становится очевидна, если мы лишний раз подчеркнём идею бесконечности, беспредельности, безграничности универсума, космоса, мироздания. 

*  Мышление, основанное на потребительских инстинктах, – не мышление. Ум, устремлённый ко злу, – не ум.

*  Любовь, основанная на потребительском, утилитарном отношении одного человека к другому, – не любовь.

*  Взгляд на «массу бытия» с точки зрения собственной выгоды и пользы – глубочайшая неправда, порождающая нескончаемую вереницу иных пороков и заблуждений.

                *   *   *   *   *
                30.10.2026.


   


Рецензии